Введение
В прошлой статье я допустил промах: изначальный текст получился чудовищно громоздким, и чтобы его сократить, я безжалостно вырезал большой объём материала — в твёрдой уверенности, что читатели с головой на плечах смогут проверить факты сами. Как оказалось, зря: последовательность я сохранил, но нужно было подробнее всё разъяснить, чтобы избежать неверного толкования. Урок усвоен.
Изначально при подготовке этой статьи было охвачено всё сразу: школы, вузы и НИИ, но 250 страниц в Word были однозначным приговором: читатель, оценив объем и даже не приступит к чтению, а если осилит, то рискует — запутаться. Поэтому общая статья была поделена на несколько частей.
Заранее извиняюсь: возможно, где-то в ходе разделения текста будет нарушена логическая связь или возникнет путаница.
Многим покажется, что эта статья излишне, и не нужна, и так все известно. «Я учился в школе — значит, я эксперт по системе образования» — пожалуй, одно из самых милых заблуждений современности. Но чтобы разобраться, как система работала раньше, и что с ней стало потом, нужно спуститься к самым истокам. Поэтому по проверенной традиции начину с самого начала, чтобы ничего не упустить. Читать придется немало, но чтение — дело полезное.
На Хабре часто встречаются статьи с исторической ретроспективой, где события подаются будто в вакууме: как будто всё развивалось само по себе, без связи с более широким контекстом. Моя цель, как раз наоборот: собрать вместе эпизоды, которые на первый взгляд никак не связаны, но на деле не могли существовать изолированно. Каждое из этих событий, так или иначе, подпитывало или обусловливало другое. Многие из них вам знакомы, но обычно их разбирают по отдельности, а тут получится увидеть более цельную картину.
Не хочу рассказывать какую-то ортодоксальную версию истории России, но иногда раздражает, как историки, порой хуже дипломатов, умеют обтекать события и придавать им причудливые формы. Часто причина в личных симпатиях или, наоборот, в негативном отношении к тем или иным историческим персонажам: исследователь невольно подбирает удобные формулировки, чтобы ярче подчеркнуть одни черты и сгладить другие. Из‑за этого обычному, неподготовленному читателю бывает непросто разглядеть, что же на самом деле стояло за теми или иными поворотами. Поэтому хочу подвести читателя к более широкому пониманию процессов.
Цель статьи:
-
подвести читателя к мысли, что школа никогда не была «милым» местом, где детишки просто получают знания. Школа всегда была пространством формирования «удобного» гражданина, и в хорошем, и в плохом смысле этого слова. Менялось общество — менялась и школа. О том, как именно она трансформировалась вместе с обществом, и пойдёт рассказ.
-
Цель статьи — во все не парад достижений, не хвалебные оды про флажки, вымпелы и вечное первенство, а про кузницу кадров — советскую образовательную систему. Статья в большей степени не о микроэлектронике, хотя в ней коснемся рассказа, что было сделано, разрушено и как сейчас есть. Рассмотрим, как большевики выстроили эти системы, через что им пришлось пройти, и которая в итоге позволяла им не просто догонять, а реально удерживать лидерство.
Факты не сортировались по принципу «приятно/неприятно», так что особо чувствительным к неудобным деталям лучше поискать что‑то более комплиментарное. Опыт прошлой статьи показал: как только выводы расходятся с привычными представлениями, обсуждение быстро уходит в шаблонные клише и выдергивание фраз из контекста. Поэтому здесь я делаю упор на связях между событиями, чтобы каждое утверждение было частью общей картины, а не поводом для спора с одной выдернутой строчкой.
Ещё раз напомню, в этой статье пойдет рассказ исключительно о школьном образовании; университеты и НИИ обсуждать не будем.
Хорошего вам чтения!
Школа как средство противостояния государства и Церкви
В Европе вплоть до XVII века образование и церковь были практически тождественными понятиями. При этом речь шла не столько о стремлении обучить, сколько о контроле над паствой. Тогда образованные люди были редкостью и принадлежали, в основном, к духовенству, а многие короли «подписывали» свои высочайшие указы, водя пером по трафарету с вырезанными отверстиями для букв. К примеру, король Франции Генрих I при оформлении брака с Анной Ярославной в 1051 году подписался крестиком, в то время как Анна подписалась — «АНА РЪИНА».
Образование раннего средневековья было направлено преимущественно на познание Бога. Рациональное знание критикуется, влечение к образованности, даже к грамотности, вызывает неприятие. Свидетельством тому может быть извлечение из письма Папы Григория I Великого около 600 г. одному из епископов:
«дошло до нас, что ты учишь кого-то грамматике. Сообщение об этом поступке, к которому мы испытываем большое презрение, произвело на нас впечатление довольно тягостное».
В раннем Средневековье (VIII‑XI века) главные центры образования являлись монастырские и кафедральные школы. Карл Великий даже издал капитулярий (789 г.) с требованием открывать школы при каждом монастыре и епископстве. Не нужно это воспринимать как какой-то прогрессивный шаг в будущее. Многие священники едва читали и лишь единицы могли безошибочно трактовать Библию, правильно проводить литургию, проповедовать. В своём послании «Epistola de litteris colendis» (787 г.) Карл прямо указывал на проблемы с грамотностью среди духовенства и требовал её повысить.
Из‑за различий в образовательных системах кафедральные школы постепенно вышли на первый план. Эта «разница» связана с тем, что папство, епископат и монашество — это разные части католической церковной структуры, у которых были различные функции, принципы организации и задачи. Папство выступало центром верховной церковной власти, епископат осуществлял управление епархиями и надзор за церковной жизнью на местах, а монашество представляло собой особый институт со своими правилами и приоритетами — от молитвы и аскезы до просвещения, миссионерства и благотворительности. Нередко между этими частями структуры возникали серьёзные противоречия: интересы папского престола не всегда совпадали с позициями епископов, а автономность монашеских общин порой вступала в конфликт с централизованным управлением. Неудивительно, что в Католической церкви появилось множество различных религиозных орденов — они отражали многообразие духовных устремлений и подходов к служению, а также становились инструментом решения как церковных, так и социальных задач.
В монастырях в первую очередь обучали тех, кто собирался стать монахом. Программа была узкой и ориентированной на монастырскую жизнь: чтение Писания, церковное пение, переписывание книг. Монастыри активно использовали образование как способ привлечения людей. Их школы и скриптории становились центрами учёности — это помогало наращивать влияние и богатство.
Начиная с X века роль кафедральных (соборных) школ возрастает по сравнению с монастырскими. В них готовили клириков: обучали латинской грамматике, церковному пению и основам богословия. При этом у такого сдвига была и заметная экономическая составляющая. Кафедральные школы, располагавшиеся в крупных городах при епископских кафедрах, укрепляли престиж и влияние церковных центров, привлекали учеников и преподавателей, а значит — и ресурсы.
Как зарождалась массовое школьное образование
Конечно, зачатки массового школьного образования связывают с эпохой Реформации. Благая и искренняя идея Лютера, что любой христианин должен читать Библию на родном языке, а не на латыни, на деле воплотилась в куда более циничной и прагматичной схеме.
Во времена многовековой раздробленности Европы папский престол без стеснения использовал ситуацию на полную катушку — раздробленность была ему откровенно выгодна. Пока раздробленная Русь несла бремя дани монголо-татарским ханам, папский престол фактически исполнял схожую роль, только в куда более масштабных и изощрённых формах. В ту эпоху католическая церковь выступала одной из крупнейших экономических структур Европы: по объёму земельных владений и уровню доходов она могла соперничать с современными транснациональными корпорациями, а по методам обогащения порой не уступала самым безжалостным наркокартелям. Жесткость в то время была нормой, а не форма извращенной власти.
Грабительские действия церкви вызывали сопротивление местных элит: шло укрупнение национальных государств, и наднациональная политическая роль католической церкви слабела. Там где власть была ещё слаба в условиях роста товарно-денежных отношений поборы курии и высшего клира постоянно увеличивались. Не удивительно, что первыми полыхнули немецкие земли Священной Римской империи: там практически не осталось земель, не принадлежавших церкви.
Историки отмечают нехватку источников с точки зрения католической церкви времён Реформации: в землях, где победила Реформация, церковное имущество переходили под контроль светских властей или протестантских общин. Из-за чего часть документов в архивах и библиотеках была утеряна, что-то специально уничтожили как «опасное» или ненужное, а что-то просто не стали сохранять. Из-за этого изучать эпоху сложно, поэтому приходится довольствоваться мифотворчеством.
Когда я ознакомился с биографией Мартина Лютера в книге Роланда Бейтона «На сем стою. Жизнь Мартина Лютера», мне показался, что она в чем-то напоминает сюжет фильма «Отступники» (2006) Мартина Скорсезе. Помните этого персонажа — Колина Салливана (в исполнении Мэтта Дэймона)? Он — высокопоставленный сотрудник полиции штата Массачусетс, а по сути – тайный информатор, «крот» босса ирландской мафии Фрэнка Костелло. Мне видится некая параллель: будто Мартин Лютер — это своего рода Колин Салливан в историческом контексте.
До 1517 года Мартин Лютер — не просто монах, он свой в доску для системы. Строгий августинец, профессор теологии, смотритель монастыря: соблюдает обеты, исповеди, лекции в университете, он не просто соблюдает правила, он их олицетворяет. Для церковного начальства он — идеальный кадр: надёжный, образованный, без лишней самодеятельности. По всем меркам, каждый священник должен быть таким, как он.
Сегодня, нам рисуют образ Лютера как непримиримого борца против всяких церковных поборов, но в книге Бейтона есть забавный момент: отец приехал к сыну на его первое служение.
«Ганс Лютер приехал верхом в сопровождении двадцати всадников, он сделал щедрое пожертвование монастырю.»
А на следующих выборах наш будущий бесстрастный герой становится викарием в своем августинском монастыре. Вот это поворот! Тут напрашивается фраза: «Совпадение? Не думаю!»
А когда у «перевертыша» произошло «прозрение»? Не сразу, постепенно.
Мартин Лютер узнает, что на городской ярмарке в Виттенберге индульгенциями продает монах-доминиканец Иоганн Тецель. Из википедии:
«18 октября 1517 года папа Лев X выпустил буллу об отпущении грехов и продаже индульгенций в целях «Оказания содействия построению храма св. Петра и спасения душ христианского мира». Архиепископ магдебургский и майнцский курфюрст Альбрехт руководил продажей индульгенций таким образом, что часть выручки шла на погашение долга банкирскому дому Фуггеров, у которых Альбрехт занимал деньги на приобретение церковного сана. Методы распространения индульгенций, использовавшиеся агентом Альбрехта, доминиканским монахом Иоганном Тецелем, послужили Лютеру формальной причиной для обнародования им его 95 тезисов. 31 октября 1517 года (согласно традиционной историографии) Лютер прикрепил тезисы (либо сам, либо с помощью кого-то другого) к дверям замковой церкви в Виттенберге с предложением устроить научный диспут. В то же время тезисы были отправлены Альбрехту.»
Альбрехт был не дураком, и отправил их папе римскому Льву X. По словам автора книги:
«Как говорят, папа Лев отреагировал двумя фразами. Скорее всего, ни одной из них в реальности он не произносил, но высказывания эти весьма примечательны. Первое: «Лютер просто пьяный немец. Он образумится, как только протрезвеет». Второе же: «Брат Мартин — прекрасный человек. За всем этим нет ничего, кроме монашеской зависти».»
Хорошо. Допустим, он не произносил этих фраз, но я согласен с автором книги: обе фразы в чём-то правдоподобны.
Я склоняюсь к тому, что личный конфликт стал одним из мотивов, побудивших Лютера написать тезисы. Немногочисленные источники свидетельствуют о взаимной неприязни Мартина Лютера и монаха-доминиканца Иоганна Тецеля. При этом важно помнить: будучи монахом, он должен был соответствовать определенным нравственным образам, Лютер не мог открыто демонстрировать собственные противоречия, поэтому свой конфликт он «обернул» в богословскую аргументацию. В этой логике «95 тезисов» должны были насолить Тецелю и уронить его продажи индульгенциями.
Тецель быстро отреагировал на тезисы Лютера: его ученик Конрад Вимпина составил 106 тезисов в защиту католического учения об индульгенциях и авторитета папы. Однако в книге Бейтона упоминания об этих тезисах не найти, да и в целом этот текст — довольно редкое произведение, не входящее в число широко цитируемых. К тому же интернет-статьи о Мартине Лютере часто сводятся к пересказу одних и тех же источников, нередко разбавленными домыслами и упрощениями.
«95 тезисов» были сформулированы хитро: сразу видно, что их писал юрист с углубленным знанием теологии. Сначала начинает с тезисов о необходимости соблюдения чистоты веры, затем переходит к богословской критике индульгенций. Они были написаны так, что любой, кто их прочитал, будь то князь, бюргер или крестьянин мог увидеть, что затронутые проблемы касаются каждого из них.
Лютер не стал писать манифест в духе «запомните мои слова!» или «я так считаю». Вместо этого он, как образцовый монах и университетский преподаватель, оформил как приглашение к учёному спору.
Нужно отметить, что Лютер мог выкинуть такой «крендель», и не столько ради бунта, сколько чтобы ещё больше укрепить свой авторитет богослова в университетской среде. Он состоял в привилегированном августинском ордене — у ордена была своя внутренняя система, которая при необходимости могла его защитить. Кроме того, за ним стоял сильный покровитель — саксонский курфюрст Фридрих Мудрый. Всё это давало Лютеру ощущение безопасности и возможность манёвра, если понадобится отступить.
А дальше всё пошло не по плану.
Его высказывания упали на подготовленную почву: в обществе уже накопилась усталость от церковных поборов, и как образованный человек Лютер не мог этого не замечать. Не стоит забывать и о его происхождении: он не раз признавался, что родом из крестьянской семьи и хорошо чувствует их тяготы. Поэтому то, что задумывалось как академическая дискуссия для узкого круга, стремительно вырвалось на улицы. «Скромные сомнения» разлетелись по городам, будто искра по сухой соломе: их печатали, читали вслух на площадях, обсуждали в трактирах. Тихий диспут обернулся общеевропейским скандалом. Сама ситуация подсказала Лютеру, что это уже не просто возражения, а будущие его убеждения, которые нужно умело «продавать» людям. А дальше Остапа понесло. В своих работах, разъяснявших его позицию по тезисам, всё больше напоминали руководство к действиям, чем дискуссионные сочинения.
И тут нужно небольшое пояснение, про что речь…
За несколько веков образ «индульгенции» в массовом сознании сильно упростился: из бытового понимания практически исчезло представление о ней, как о «налоге» на богатство. При этом официальная церковная доктрина сохранилась и чётко разграничивает прощение греха и отпущение временного наказания.
Веками Церковь утверждала, что богатство — это «промысел Божий», а не результат личных способностей его обладателя. Из-за этого церковные институты нередко воспринимали чужое богатство как ресурс, к которому имеют определённое отношение, например, через обязанность богатого делиться, проявлять милосердие или поддерживать церковные проекты.
В те времена, стоило человеку разбогатеть, как тут же находились те, кто сообщал епископу или папским властям о якобы неправедном способе обретения этого богатства. В таких случаях в силу вступали религиозные нравственные учения о грехе. Обладателю богатства нередко не оставалось ничего иного, кроме как покаяться и получить индульгенцию.
Вот вам несколько примеров для понимания вышеописанного, как это всё работало.
Церковь официально считала ростовщичество (дачу денег под процент) тяжким грехом — и не удивительно, что так и было. С 1179 года ростовщиков отлучали от церкви, с 1311 года — отлучали навсегда. В Италии банкиры платили папе ежегодный штраф в 2000 флоринов «за грех ростовщичества». Это была не разовая сделка, а систематическое давление. Душеприказчики умершего ростовщика могли договориться с архиепископом: например, известен случай, когда исполнители завещания выплатили архиепископу Флоренции 100 флоринов, после чего «печально известного ростовщика» позволили похоронить по церковному обряду.
Как пишет историк Питер Маршалл, «богатые банкиры и купцы, помнящие о своих ростовщических жизнях, раздавали своё богатство в надежде, что те, кто останется в мире, будут помнить о них, пока они мучаются в пламени чистилища».
С 1215 года (Четвёртый Латеранский собор) каждый христианин обязан был исповедоваться минимум раз в год. Священник в рамках исповеди мог прямо спросить о способах заработка, и здесь действительно могли всплыть «неправедные доходы».
Часто смерть богатого купца давала церкви возможность конфисковать часть имущества «во имя реституции» – возврата неправедно нажитого. Если конкретных жертв обмана ростовщика нельзя было установить (так называемые incerta — «неопределённые» реституции), деньги направлялись на благочестивые цели: строительство храмов, помощь бедным. Известен случай XIV века, когда флорентийский ростовщик завещал своё «неправедно нажитое» состояние на строительство собора Нотр-Дам.
В последующих работах Лютер пошёл дальше «95 тезисов», и провозгласил идею «призвания»: любой честный труд, будь то ремесло, торговля или управление хозяйством, воспринимался как служение Богу. Так сложилась новая этика труда и отношения к богатству: если средства получены добросовестным, богоугодным трудом, их накопление уже не считалось грехом. Это помогло снять моральное осуждение с предпринимательской деятельности, особенно с торговли и кредитования. Ещё более радикально эти идеи воплотились в кальвинизме. Жан Кальвин трактовал успех в делах как возможный знак «избранности», а бережливость, дисциплину и накопление, как добродетели. В итоге стремление к прибыли перестало считаться постыдным и стало восприниматься как проявление благочестия и ответственности.
Неграмотные крестьяне по-своему поняли идеи Реформации и увидели в них оправдание борьбы с феодальным гнётом. Свои требования они сформулировали, в частности, в «Двенадцати статьях». Когда власть отказалась их удовлетворять, вспыхнула крестьянская война (1524-1525). Лютер, неожиданно вычеркнул себя выходцем из крестьянства, и отмежевался от восставших. В трактате «Против разбойничьих и грабительских шаек крестьян» (1525) он призывал власть решительно подавлять мятежи. По его мнению, бунт искажал саму суть евангельской свободы: свобода во Христе не отменяет земного порядка и обязанности подчиняться властям.
Искажённое восприятие идей Лютера крестьянами стало для него по-настоящему жёстким уроком. Убрать священника как посредника оказалось несложно, а вот оставить веру без руля — опасно: то, что для Лютера, человека книжного, выглядело как ясные богословские тезисы, для безграмотного крестьянина превращалось в смутный, пугающий мрак, который легко подпитывал гнев и жажду справедливости.
Поэтому нужно было не просто убрать священника, а заменить его кем-то, чтобы удержит учение от перекручивания и не даст ему стать топливом для мятежа. Так на смену священника приходит пастор — он должен был следить за смыслом: вовремя осаживать крайности и не позволять словам превращаться в лозунги. Школы же становиться тем местом, где человек учился познавать Библию, а без этого свобода обращения к Библии теряла всякий смысл. Именно поэтому Лютер так настаивал на обучении детей и предлагал пустить монастырские средства на школы. Получалась чёткая связка: пастор удерживает смысл, школа даёт инструмент, чтобы его понять.
Осмысление всего этого Лютеру далось не просто, ведь его главная идея — свобода личного чтения Библии — оформилась как осознанная концепция только спустя годы после Крестьянской войны (1524‑1525). Это отлично видно по датам: Новый Завет он перевёл ещё в 1522 году, а полную Библию выпустил только в 1534-м.
Задумайтесь: какая, собственно, польза бедняку от того, что он сам обнаружит расхождение между текстом Писания и проповедью священника? Он и без того знает, что мир устроен несправедливо, ему это добавит разве что злости. Нет, выгода тут не на стороне крестьянина — она на стороне тех, кто даёт ему грамотность. Дело в том, что католическая церковь владела монополией не на Бога, а на интерпретацию, а значит, на власть, на деньги и на послушание. Индульгенции, десятины, церковные суды, контроль над браками и наследованием — всё это работало потому, что между человеком и Богом стоял священник, который говорил от лица Рима. И этот посредник собирал дань в чужую казну. Местный князь, желающий эту дань перенаправить, не мог просто запретить церковь — ему нужно было обнулить её авторитет. И вот тут Библия на родном языке оказывалась идеальным оружием: если крестьянин сам читает Писание, католический священник лишается статуса единственного носителя истины.
В этом и заключалась горькая ирония: крестьянина не освобождали от манипуляции — ему меняли поставщика. Вместо далёкого римского папы им управлял местный князь — через местную церковь. Протестантский пастор, в отличие от католического священника, зависел не от Рима, а от местного правителя — и толковал Писание так, как было выгодно этому правителю. Школа в такой схеме работала не как центр просвещения, а как конвейер по перепрошивке лояльности: учили читать не для свободы мысли, а для того, чтобы воспитать «удобного» гражданина.
И в этом — главная «суть»: Реформация не уничтожила систему церковного влияния, а лишила её монополии. Из-за соперничества между Римом и местными князьями за прихожан и их деньги появилась инфраструктура массового образования.
Но это было не самое главное — заставить человека читать Библию.
Чтобы вовлечь человека в экономический оборот, необходимо как минимум, чтобы он был грамотен, то есть умел читать и писать. Умение считать при этом долгое время оставалось, по сути, опцией.
Как можно было заставить человека учиться читать?
Ну не по букварю же, а по Библии. Именно она на протяжении нескольких веков фактически служила основным учебным пособием в школах. Если ребенок отказывался изучать Библию, его можно было пристыдить, и тем самым побудить к обучению. Религиозный авторитет служил мощным инструментом вовлечения в грамотность.
Собственно так оно и произошло. В городах, принявших Реформацию, где активно поддерживали школы, быстрее всего росла прослойка людей, способных вести учёт, заключать договоры, разбираться в финансах. Для растущей экономики это имело критическое значение: чем больше грамотных людей появлялось среди ремесленников, купцов и даже зажиточных крестьян, тем устойчивее становились деловые связи, надёжнее — расчёты, а сами рынки – масштабнее и предсказуемее.
Лютеранские реформы перевернули систему образования в немецких землях. Если в начале XVI века немецкие земли нельзя было назвать передовыми в сфере образования, то к концу века, несмотря на сложности образовательных реформ, они стали одним из регионов Европы с наиболее высоким уровнем грамотности среди широких слоёв населения и развитой системой обучения. Школа ещё не стала школой в современном понимании, но она была каналом доставки новой идеологии прямо в голову конечного потребителя, а «свобода читать Библию самому» была красивой упаковкой для простой смены хозяина.
Одновременно Реформация расколола однообразную католическую Европу, породив регионы с новыми политическими, экономическими и религиозными устоями. Европа стала другой.
Иезуиты — создатели прообраза современных школ
В 1534 году Мартин Лютер завершил перевод Библии на немецкий язык, она стала ключевым инструментом реформаторской программы. Хотя до Лютера существовало до 14 немецких переводов, именно его версия получила массовое распространение.
В Римско-католической церкви такой перевод восприняли как кощунство: латынь считалась сакральным языком Писания, гарантировавшим чистоту богооткровенного смысла. Контроль над доступом к тексту и его толкованием церковь оставляла за духовенством. Папский престол опасался волны самостоятельных переводов и частных трактовок: если миряне начнут читать и истолковывать Писание без посредничества священников, это подорвёт доктринальную монополию Рима, а заодно и устоявшиеся механизмы церковной власти, включая сбор десятины и продажу индульгенций.
В Риме видели, что школа стала ключевым инструментом закрепления протестантского движения: грамотность превращалась в рычаг власти, она позволяла князьям ослабить влияние Рима. В ответ на эти вызовы в Католической церкви вызрела Контрреформация. Её логика оказалась неожиданной: вместо борьбы с грамотностью церковь сделала образование своим главным фронтом, и здесь особую роль сыграл новый Орден иезуитов (Общество Иисуса).
В 1534 году основатель ордена Игнатий Лойола вместе с единомышленниками дал обет на Монмартре, а в 1540 году папа Павел III официально утвердил устав ордена. Изначально его главной задачей была борьба с распространением протестантских идей и укрепление католической веры, а масштабная образовательная деятельность появилась позже как ответ на новые вызовы.
Папский престол, действуя через иезуитов, сделал важный вывод: борьбу за влияние нужно вести не через запреты, а через предложение более эффективных образовательных методик, то есть завоевать умы за счёт качества обучения. Иезуиты верно определили слабые места протестантских школ: те зачастую открывались стихийно, страдали от нестабильного финансирования (опираясь на пожертвования и местные налоги) и нередко отличались невысоким уровнем преподавания. В ответ иезуиты выстроили продуманную и устойчивую модель. Финансирование коллегий обеспечивалось за счёт покровителей и платы за обучение: это позволяло содержать квалифицированных учителей, оснащать школы пособиями и строить подходящие здания. При этом средства целенаправленно вкладывали в передовые педагогические решения. Таким образом, грамотное финансирование стало инструментом масштабирования и внедрения образовательных технологий. Именно это помогло иезуитам добиться значительного влияния и выиграть борьбу за умы в Европе.
Иезуиты открывали школы не только в устойчивых католических регионах, но и там, где протестантизм уже набирал силу, чтобы перехватывать умы и не давать реформаторским идеям укорениться. Их подход опирался на чёткую доктрину: без проводника текст понять нельзя, а значит, нужен наставник, который надёжно оградит от «еретических» трактовок. Этим проводником становился идеально подготовленный учитель, прежде всего иезуит.
Коллегиумы иезуитов давали глубокое образование, встраивая его в строгую иерархию смыслов. Ученик мог блестяще знать латынь, риторику и даже астрономию, но все эти знания служили единой цели: укрепить авторитет Рима и показать, что постичь истину можно только в согласии с церковью. Так школа превратилась в инструмент формирования лояльности к католической доктрине. В итоге Европа оказалась в эпицентре настоящей образовательной войны: две системы боролись за умы, предлагая разные модели знания, одну свободную, но с жёсткими моральными рамками, другую глубокую, но строго контролируемую. Школа в этой схватке была не просто местом учёбы, а передовой линией религиозно-политической борьбы, где каждый одновременно учил и вере, и послушанию.
Многие читатели могут подумать, что конкуренция — это alles gut, но не хочу углубляться в увлекательное повествование этой борьбы. Да, иезуитов в каком-то смысле разгромили, но неожиданно выясняется, что они мастерски внедрили свои элементы обучения в противоборствующую модель образования. Их многие приёмы проросли даже в протестантских школах. Так что, проиграв в большой схватке, иезуиты в итоге тонко переиграли соперников: их методы стали частью общеевропейского образовательного кода. И тут нужно уточнить — это было не стихийное заимствование лучших практик, а именно целенаправленное внедрение. В действительности иезуиты не засылали агентов в протестантские школы: они создавали методики настолько эффективные, что конкурентам просто не было смысла их игнорировать. Это не заговор, а скорее «педагогическая ловушка гениальности» — делай лучше всех, и твои методы сами станут стандартом.
Если до этого в школах царил хаос — ученики разных возрастов и с разным уровнем подготовки сидели в одном классе и слушали общую лекцию, то иезуиты впервые ввели разделение на классы, где группировали учеников по возрасту и уровню подготовки, создавая последовательные ступени обучения. Например, в иезуитских коллегиях младшее отделение делилось на несколько классов: грамматический (который, в свою очередь, мог иметь младший, средний и старший уровни), затем гуманитарный и риторический.
В каждом классе ученики осваивали определённый объём знаний — скажем, в классе начальной грамматики они закладывали основы лексики и синтаксиса латыни и древнегреческого, а в классе риторики уже полностью овладевали искусством красноречия. Такой подход позволял строить обучение системно: каждый год ученик переходил на новую ступень, постепенно усложняя материал.
Внедрение классно-урочной системы в протестантских школах сталкивалось с серьёзными трудностями. Оно требовало большего числа учителей, а значит, существенно повышало расходы на содержание школы. К тому же повсеместно отмечалось дублирование учебных программ в разных классах. Из-за этих проблем система долгое время не оправдывала ожиданий и даже давала обратный эффект — снижался интерес учащихся к занятиям.
До иезуитов обучение часто было довольно свободным: ученик просто слушал лекции вместе с остальными, и переход к более сложному материалу зависел скорее от общего хода занятий, чем от подтверждённого уровня. Иезуиты же ввели чёткие рубежи: каждый класс — это определённый набор навыков и знаний, а экзамен — объективный маркер того, что рубеж пройден. Переход на следующую ступень был не автоматическим: чтобы попасть в следующий класс, нужно было сдать экзамены. Экзамены не сводились к «вопросу — ответу». В ход шли диспуты (публичные споры по заданной теме), письменные сочинения, переводы и комментарии к текстам. Это позволяло проверить не только заученное, но и умение рассуждать в заданных рамках.
Введение каких-либо экзаменов в протестантских школах долгое время оставалось предметом дискуссий, поскольку такая практика нередко отпугивала детей от учёбы. Школы, пытавшиеся ввести экзамены, тут же сталкивались с недобором учащихся: дети уходили в те школы, где экзаменов не было. Однако без системы проверки знаний было невозможно повысить качество получаемого образования. В школьных уставах того времени (например, в саксонском уставе курфюрста Августа I 1557 года) прямо прописывались процедуры проверок, но в реальности она существовала на бумаге. Отмечу, что официально экзамены стали в 1788 году (то есть спустя два века), когда в Пруссии по предложению специальной Коллегии был официально введён выпускной экзамен, получивший название абитур (от лат. abitur — «он уходит»). Изначально его задача состояла не в том, чтобы стать жёстким фильтром для поступления в университет (это закрепили позже), а в том, чтобы дать родителям и самим ученикам чёткий сигнал: достиг ли ребёнок уровня, достаточного для перехода на следующую ступень обучения. Абитур служил своего рода аттестатом зрелости. Лишь в 1834 году абитур сделали обязательным условием для поступления в университет. Со временем эта система распространилась сначала на другие прусские школы (к 1812 году), а после объединения Германии — на всю страну (к 1871 году).
Но со школами пришла новая беда: грамотность, которую внедряли ради порядка и благочестия, со временем усложнила управление. Человек, умеющий читать, уже не принимал на веру фразу «так Бог велел», он мог самостоятельно сверить её с Библией и возразить: «Такого там не написано». Это подрывало монополию власти на толкование высших смыслов. Наблюдая за последствиями лютеранской реформации, иезуиты рано заметили эту особенность: образованное население начинало критически относиться к религиозному внушению.
А теперь посмотрите, как эту проблему решали на местах в протестантских школах и как к ней подошли иезуиты.
Протестантская школа работала в логике контроля и отсечения «лишнего». Вводили цензуру, составляли списки разрешённых и запрещённых книг, подбирали «правильные» тексты для школ. Риторику тоже меняли: вместо «воля Божья» всё чаще звучало «требование закона». Грамотность делали селективной: людям давали нужные практические навыки – читать, писать, считать, но сознательно не поощряли излишнюю критичность. Получался парадокс: грамотность, задуманная как инструмент порядка, постепенно становилась фактором сопротивления — ведь человек, умеющий читать, мог усомниться в привычных объяснениях. Власти это чувствовали и были вынуждены заново осмысливать основания своей легитимности.
Центральным инструментом иезуитов стала «Ratio Studiorum» (1599) — единая учебная программа, которая задавала не только содержание, но и точную форму подачи материала во всех коллегиях Европы. Типографии ордена печатали типовые хрестоматии, комментарии и сборники упражнений, а учителя получали готовые методические указания: как разбирать материал, какие выводы подводить, на какие нюансы обращать внимание. Так критическое мышление работало внутри заранее заданных границ: темы и рамки споров, шаблоны письменных работ и ожидаемые выводы были прописаны заранее.
Благодаря этому ученик в Праге и ученик в Лиссабоне проходили один и тот же курс с одинаковой глубиной и ритмом — это исключало пробелы и дублирование, экономя время. Стандартизация позволяла быстро масштабировать обновления: стоило ордену скорректировать программу, и новый подход распространялся по всей сети.
В обычной школе учитель мог трактовать материал по‑своему, и от этого зависело, какие выводы сделает ученик. Единые учебные материалы служили не столько для передачи «чистых» знаний, сколько для формирования единообразия мышления. Иезуиты не боролись с потенциально «опасными» идеями, а встраивали их в нужную систему смыслов. Например, гелиоцентрическую модель Коперника преподавали как математическую гипотезу для расчётов, а не как физическую истину; после осуждения Коперника в 1616 году и дела Галилея в 1633 году этот подход стал ещё осторожнее. Даже античных авторов снабжали пояснениями, направлявшими толкование в правильное русло. В результате грамотность и навыки рассуждения не становились «опасной свободой», а оставались инструментом укрепления доктрины.
Иезуиты не боролись с просвещением — они изменили форму преподавания так, чтобы образование служило системе, а не подрывало её. Но самое удивительное открытие, которое сделали иезуиты, состояло в том, что единая учебная программа не просто упорядочивала процесс — она радикально меняла саму эффективность образования. Она работала как отлаженный механизм: чёткие учебные планы, типовые задания и единые пособия позволяли ускорять обучение, потому что убирали хаос в подаче материала.
При этом тотальный контроль над учебным процессом достигался не через грубый надзор, а через встроенную в саму систему архитектуру обучения. Вместо того чтобы запрещать вопросы, иезуиты задавали рамки для ответов: каждое упражнение, каждый диспут, каждое сочинение было выстроено так, что самостоятельность ученика развивалась внутри предсказуемого контура. Ученик не просто заучивал — он учился защищать позицию, опираясь на авторитетные тексты и отработанную логику, и именно это делало его убеждения прочными и устойчивыми к сомнению. Что касается единой учебной программы в протестантских школах, то о них не стоит заикаться вплоть до второй половины XVIII века — отчасти она стала элементом противодействия влиянию иезуитов. Другими словами, почти полтора века иезуитские школы оставались самыми передовыми в Европе и в наибольшей степени приближались к пониманию современной школы. Кстати, иезуиты продумали и другие элементы, которые сейчас кажутся привычными: они активно использовали диспуты, сочинения, постановку пьес для развития критического мышления, придавали большое значение самостоятельной работе учеников и даже ввели систему поощрений (например, золотые и серебряные медали за успехи).
Но иезуиты не сводили свою миссию к просвещению — школа стала для них фундаментом, на котором они выстроили целую систему мягкой силы. Именно в школе закладывался главный рычаг влияния: через неё орден получал доступ к детям элиты, воспитывал лояльность целых поколений и формировал плотную сеть выпускников, которые со временем занимали ключевые посты в государстве и церкви. На этом фундаменте держались и другие каналы воздействия. Исповедники при католических дворах напрямую влияли на политические решения монархов, а миссионеры целенаправленно работали с протестантскими князьями, нередко возвращая их в лоно католицизма. Это была не просто педагогика, а продуманная многоуровневая конструкция влияния: школа служила несущим каркасом, а остальные инструменты опирались на ту среду и те связи, которые она уже создала. Несколько параллельных линий работали независимо, но в совокупности формировали атмосферу, в которой, например Габсбурги уже не выглядели одинокими.
При этом понятно, что политические решения князей не диктовались школьной программой. Но тот культурно-политический фон, который иезуиты годами выстраивали вокруг элиты, заметно смещал границы допустимого. Он делал одни союзы более естественными, а другие — более болезненными. Если взглянуть на Тридцатилетнюю войну сквозь эту призму, становится яснее, почему у императора нашлось немало сторонников, в том числе среди протестантов. Не потому, что иезуиты массово обращали их в католичество, а потому, что сумели создать среду, где компромисс с Римом уже не казался немыслимым. В этом и заключалась суть их мягкой силы: она не навязывала решения, а расширяла (или сужала) сам диапазон того, что воспринималось как возможный и приемлемый выбор.
Не стану углубляться в перипетии Тридцатилетней войны, иначе в ней можно закопаться и не выбраться, но именно после неё и заключения Вестфальского мира внедрение массового школьного образования в Европе имело закономерный (пусть и не очевидный) характер. Причём эта закономерность — вовсе не в том, что «вдруг все захотели учиться». Война радикально изменила условия существования государственных образований (княжеств, королевств или государств), теперь для их существования недостаточно отдельных школ, доступных привилегированному слою, а именно массовое школьное образование, охватывающее широкие слои населения. Цель таких школ состояла не просто в передаче знаний, а главное было сформировать «удобного» для государства гражданина. Так школьное образование из приятной, но необязательной роскоши превратилось в насущную, первоочередную потребность.
Напомню, что Вестфальский мир стал своего рода историческим Рубиконом: именно тогда понятие «государство» начало обретать черты, близкие к современному пониманию. Договор закрепил суверенитет князей и государств, а также резко усилил роль бюрократии — без развитой административной машины управлять территориями в новых условиях было попросту невозможно.
Игнорировать развитие образования становилось всё сложнее: когда соседнее государство системно внедряет школьное обучение, наращивая кадровый и управленческий потенциал, оставаться в стороне — значит несколько сможешь сэкономить, а сколько лет просуществуешь на политической карте Европы. В новой политической реальности это уже не вопрос выбора, а вопрос конкурентоспособности и устойчивости.
Бери ношу по себе, чтобы не падать при ходьбе
Другой страной, которая в то время отличилась массовостью школьного образования и поддержала идеи Реформации, была Голландия. Причины такого «передового» положения имели свою специфику.
Во-первых, сыграла роль небольшая территория: на компактной земле проще выстроить масштабную систему.
Во-вторых, в Голландии не было единой церковной иерархии, монопольно контролировавшей образование, как в католических странах. Напротив, здесь существовала реальная конкуренция между конфессиями: кальвинисты, меннониты, лютеране, ремонстранты, католики (пусть и полулегально) — каждая община открывала свои школы, чтобы удержать детей в своей вере. Эта межконфессиональная борьба за души работала как скрытый рычаг массовости: чем больше общин, тем больше школ и тем шире охват. Ни одна группа не могла позволить себе уступить другой в образовании, иначе она теряла паству. Так религиозный плюрализм сам по себе объективно расширял образовательную инфраструктуру и снижал порог доступа к обучению. Рынок религий порождал рынок школ.
Для дальнейшего повествования о школьном образовании неглубоко «копнем» и «освежим» исторические сюжеты для лучше понимания развития школьного образования. Я расскажу кратко, без детальных разъяснений. Если у читателей появляются вопросы, изучаем вопросы самостоятельно.
При завершении эпохи Реконкисты (1492 год) Испания была провозглашена страной для католиков, и перед властью встал «еврейский вопрос». Общеевропейские идеи с концлагерями ещё не были придуманы, но все равно решали предельно жёстко: либо принудительная христианизация, либо изгнание. Итогом стал Альгамбрский эдикт, изданный в 1492 году испанскими монархами Фердинанд II Арагонский и Изабелла I Кастильская. Документ предписывал евреям либо принять христианство, либо покинуть Испанию до 31 июля того же года. Часть евреев предпочла крещение — их называли марранами. Это были евреи, принявшие христианство, зачастую под давлением, но нередко продолжавшие втайне соблюдать иудейские традиции. За марранами пристально следила инквизиция: подозрения в «тайном иудаизме» грозили судом, конфискацией имущества и казнью. Как видите в XX веке для решения «еврейского вопроса» ничего нового не выдумывали, просто «стряхнули пыль со старого».
Изгнанные евреи расселились по разным странам и регионам. Многие сначала направились в Португалию, но уже в 1497 году и там их вынудили к массовому крещению. Значительная часть беженцев отправилась в Северную Африку — в Марокко и Тунис, где уже существовали еврейские поселения. Появились новые общины и в Италии, и в других средиземноморских землях — преимущественно в портах и крупных торговых центрах. Кроме того, султан Османской империи Баязид II открыто принял беженцев. В результате в Салониках, Стамбуле и других городах сформировались крупные еврейские общины. Для чего евреи были нужны султану, отчасти говорит его фраза:
«Напрасно считали мудрым католического монарха Фердинанда, ибо он изгнанием евреев обеднил Испанию и обогатил Турцию»
Так вот перенаселение довольно активной экономической прослойки населения не могло не изменить экономический ландшафт Европы. Одни страны были рады этим переменам, другие старались защититься. Например, в Московском государстве в 1504 году разыграли целую карту с «жидовствующими»: иудаизм фактически запретили как религиозное учение, а значит, автоматически ограничивали и проживание евреев в новом государстве. При этом полностью пресечь торговлю не получалось — отдельные еврейские купцы по-прежнему появлялись в приграничных землях. По сути, это была скрытая защита местных купцов от внешней конкуренции. Как видите на Руси, тоже веками ничего не меняется.
На счастье Испании, ей попался такой авантюрист, как Христофор Колумб, который предложил прямой путь в Индию (официально открытие связывают с высадкой на острове Сан-Сальвадор 12 октября 1492 года) — и возможность избавиться от посредников — венецианцев, турок и других. Хотя своей изначальной цели он не достиг, но открыл для Испании куда большее, чем предполагали. Позже Васко да Гама, обогнув Африку и пройдя через мыс Доброй Надежды, вошёл в Индийский океан, тем самым проложил новый морской маршрут из Европы в Индию (1497–1499). Географические открытия вскружили головы испанским королям, и у них укрепилась идея, что они нагнули всю средиземноморскую торговую систему и больше в ней не нуждаются. В дальнейшем эта уверенность сыграла злую шутку: испанские монархи вели себя «отморожено», их ничего не останавливало, не считаясь ни с рисками, ни с дальнейшими последствиями.
Но если посмотреть на географическую карту, то везти товары в Европу через Испанию означало кормить еще одного посредника и политического противника – Францию. Поэтому выгодным вариантом стало другое владение Габсбургов — Испанские Нидерланды. К такому повороту событий эти земли были отчасти готовы: там действовало множество ремесленников, порты, особенно Антверпен, идеально подходили на роль новых «морских ворот» Европы.
Новые морские пути предполагали гораздо более длинные маршруты, поэтому требовалось много вместительных и надёжных судов. Из-за этого такие портовые города, как Амстердам, Роттердам, Зандам и Хорн, быстро стали одними из главных кораблестроительных центров Европы. В городах появилось множество мануфактур, в том числе для снабжения флота парусиной и другими необходимыми материалами. По масштабам производства в то время с нидерландскими верфями и сопутствующими предприятиями мало что могло сравниться. В дальнейшем, к 1600 году в стране действовало несколько сотен верфей, а к середине XVII века Нидерланды обладали флотом из 15-20 тысяч торговых судов — больше, чем все остальные европейские страны вместе взятые. Но не будем забегать вперед.
Пока Испания как вне себя тратила серебряные песо на строительство кораблей, в 1517 году в соседних от неё немецких землях Римской священной Империи полыхнула Реформация, о которой рассказал ранее. Конечно, можно думать, что это совершенно случайные события и не связанные между собой. Меня лично никак не удивляет, как папский престол сменил с враждебной на миролюбивую позицию по отношению к «реформаторам». И чтобы найти объяснения этому здесь, нужно брать во внимание очень-очень натянутые отношения между папским престолом и Испанией, но это оставлю для самостоятельного изучения иначе просто закопаемся в оценках событий.
За короткое время голландские верфи «высосала» весь трудовой ресурс в Нидерландах, и остро нуждались в «гастербайтерах» (не думайте, термин не из того времени, нем. gastarbeiter — «гость-работник», появиться позже в 1960-х годах).
Скажем так, до этого протестантские идеи (сначала лютеранство, а позже – кальвинизм) проникали в Нидерланды нелегально: литература, проповедники и так далее. Инквизиция едва справлялась с этими ручейками нелегальных религиозных течений, а теперь нахлынули целые массы носителей новых взглядов.
И тут нужно отметить, что Испанские Нидерланды формально не были колониями, но отношение к ним во многом носило колониальный характер: регион платил одни из самых высоких налогов в Европе и служил важнейшим источником доходов для испанской короны.
Результат был налицо: католические ремесленники и работники на ура восприняли идеи протестантов, но больше по душе пришел кальвинизм. Рост этих настроений так же подпитывался отношением Испанией к папскому престолу. В основе них лежала большая европейская борьба за господство в Италии между Францией и империей Карла V. Папа Климент VII, происходивший из флорентийского дома Медичи, долго бегал между струйками, а когда наступил момент выбора, то поставил ставку не на ту лошадку в лице Франции в составе Коньякской лиги — союз против Габсбургов. Итогом стал погром Рима в 1527 году, папство оказалось на грани политического и физического краха: город был разорён войсками императора, а авторитет Святого Престола рухнул под тяжестью насилия и беспомощности.
Два года понадобилось папе Клименту VII, чтобы собраться со Святым духом, и заключить Барселонский договор (1529) на условиях, продиктованных императором Карлом V. В нём, по сути, закреплялась новая расстановка сил: Испания брала на себя роль главного военного оплота католицизма, а папский престол, в свою очередь, подтверждал легитимность имперской власти и шёл на уступки в политических вопросах – в тех самых, где прежде Рим традиционно задавал тон. Лишь со временем в Ватикане осознали, что этот вынужденный договор во многом предопределит дальнейший курс папства вплоть до наших дней: опора на «мягкую» силу, дипломатию и духовное влияние вместо попыток напрямую диктовать политическую повестку.
После Барселонского договора папский престол даже и не думал сдавать свои позиции, скорее наоборот: папа и Карл V сблизились, а понтифик стал даже активнее поддерживать испанскую политику.
Испанская политика выглядела довольно примитивной для тогдашнего феодального мира. Тут важно держать в голове: представлений о суверенитете и «не лезь в чужие дела» тогда попросту не существовало. Про границы между «внутренним» и «внешним» никто всерьёз не думал: если где-то назревала заварушка, обязательно находился сосед, который считал своим долгом в неё влезть. Испанским монархам быть чересчур набожным и хранителем католической веры было крайне выгодно, это позволяло под предлогом защиты католической веры беспардонно вмешиваться в политику других европейских государств.
Уже при Карле V было видно, что империя огромная, дорогая и трудноуправляемая. Войны шли сразу на нескольких фронтах, казна постоянно проседала, а значит, окно возможностей было узким. Папы это чувствовали, что надо успеть усилить позиции католицизма, пока Испания может реально воевать. Отсюда и ставка на Контрреформацию, Тридентский собор, новые ордена (вроде иезуитов) — всё это раскручивали при активной испанской поддержке. Рим не ограничился борьбой против протестантов, ему везде мерещилось, что кто-то не так креститься или не так проводит обряды, даже православная «ересь» на Востоке мешала спать папам. Пока Испания финансировала Польшу в Ливонской войне (1558-1583) против Руского государства, польские войска охотно вели активные действия, но как только ассигнование стало скудным из-за финансовых проблем у Испании, то тут, же конфликт пошёл на спад.
В общем, союз серьёзно перекроил расстановку сил в Европе: Испания и её союзники заметно укрепились, но другие державы вовсе не собирались становиться чьим-то «обедом». Они старались не завязываться в глобальные союзы, но это не мешало им тихо поддерживать друг друга, это иногда сдерживало Испанию в узде.
Поэтому когда во Фландрии (Нидерланды) вспыхнуло Иконоборческое восстание (1566), в Европе нашлось не мало сочувствующих — особенно в Англии и Скандинавии. Сначала Испания на это смотрела как будто сквозь пальцы, а потом решила всё задавить силой: прислала герцога Альбу, и вместо порядка устроила еще большее сопротивление. Буквально за пару лет политика Альбы довела ситуацию до того, что в Нидерландах едва ли осталось хоть одно селение, где не поднимались на бунт. Альба в традициях «эффективного менеджера» довольно быстро превратил Нидерланды из «золотой жилы» в «черную дыру».
Не собираюсь пересказывать дальнейшие события в результате, которого вполне лояльный Амстердам стал центром испанского противостояния. Отмечу другое, городские власти для усиления экономического влияния стали приглашать купцов и банкиров со всей Европы, среди которых было немало марранов, которые правильно оценили значимость Амстердама, как нового торгового центра Европы. К концу XVI веке Амстердам стал местом встречи двух образованных элит: местной купеческой верхушки и прибывших марранов. В отличие от многих европейских стран, где власть принадлежала малообразованному дворянству, в Голландии ключевую роль играли городские регенты — купцы, банкиры, юристы. Именно это совпадение образовательного и профессионального уровня стало прочным мостом для сотрудничества. Но все, же этой спайке понадобился не один год, чтобы подготовить страну к приближающемуся «золотому веку».
По той же логике, что и в немецких княжествах, в Голландии при поддержке Вильгельма I Оранского власти целенаправленно продвигали протестантские взгляды. Бывшие монастыри превращали в школы, а учителей, чью верность новой вере проверяли пасторы и церковные советы, ставили преподавать основы веры уже с протестантской позиции.
Именно революционная составляющая протестантского движения в немецких княжествах и Голландии стало мощным толчков к становлению массового школьного образования. Но не стоит переоценивать масштаб этого явления, на протяжении двух веков протестантская школа будет синонимом бедности, а не передовых образовательных процессов.
Учение Лютера было направлено на разрушение феодальной надстройки католической церкви. Мартин Лютер, сам того не зная, запустил процессы, которые очень быстро стали жить собственной жизнью, и останавливать их уже почти никто не хотел. Причём не потому, что все поголовно вдруг уверовали в новую доктрину, а потому что у самых разных сил в Европе эта «волна» вдруг оказалась на руку. Скажем, так в то время, разрушая её — еще не осознавали, что из этого получиться и что будет дальше. Поэтому делали без осмысления, а местами и по недоразумению, без оглядки на проблемы, которые возникнут в условном «завтра». Для того что бы Европе поняли, как будет выглядеть условное «завтра» понадобилось сто лет религиозной резни, где до сих пор не могут определиться с количеством жертв, поэтому для некоторых цифра от 4–8 миллионам жертв может показаться не такой уж большой, но для 80 миллионного населения Европы — это было катастрофой.
Исторический итог всего этого: Испания взвалила на себя огромную ношу, и не выдержав, рухнула под её тяжестью.
Точка в этой эпохе была поставлена в 1648 году Вестфальским миром. Он не принёс религиозного примирения, но юридически оформил новую реальность: вера перестала быть делом всей христианской Европы и стала внутренним делом каждого государства. Принцип «чья земля, того и вера» теперь работал не как временная уступка, а как признанная норма; бывшие церковные земли окончательно закреплялись за светскими правителями, а папство смирялось с тем, что есть целые страны, где его политическое влияние больше не имеет веса.
Именно в этот период можно наблюдать всплеск развития школьного образования в разных странах Европы, но не из желания всерьёз всех обучить, а потому что содержать школу было дешевле, чем церковь. Поэтому школ открывали ровно столько, на сколько хватало денег, а закрыть их оказывалось куда проще, чем какую-нибудь церковь.
Протестантское движение так же изменило умы и настроения в руководстве католической церкви. К этому времени сама церковь начала незаметно, но решительно менять свою хозяйственную логику. Стало ясно, что прежняя махина из тысяч приходов, монастырей и епископств в новых условиях слишком громоздка и дорога: доходы ускользали в карманы местных князей и городских советов, а удержать всю сеть централизованно не хватало ни денег, ни рычагов. Папство не объявляло о капитуляции, но на деле шло на вынужденную оптимизацию: закрывало монастыри, которые приходили в упадок; объединяло приходы; усиливало контроль за сбором средств и всё больше смещало фокус с тотального надзора за каждым прихожанином на точечное влияние, то есть оценивала KPI каждой церковной структуры. Оказалось, что выгоднее вложить ресурсы не в тысячи мелких очагов присутствия, а в несколько сильных узлов – в первую очередь в работу с элитой. Именно поэтому иезуиты стали главным инструментом новой стратегии: их школы готовили будущих чиновников и аристократов, их исповедники сидели при дворах монархов, а их миссии проникали туда, где решались судьбы империй. Церковь словно переходила от идеи «владеть умами всех» к более прагматичной задаче, «владеть умами тех, кто принимает решения».
К такому шагу папский престол подталкивали вполне очевидные причины. В католических землях монархи всё активнее брали под контроль церковные доходы и назначения, но теперь финансирование религии становилась их заботой, а не папы — по сути, церковь в таких случаях переходила, как бы это сегодня сказали на аутсорсинг. А значит, держать под контролем умы подданных приходилось уже не католической церкви, а самому государю. По сути, религия превращалась своего рода внутренний сервис государства — инструмент социального контроля, учёта и воспитания лояльности. И хотя папский престол сопротивлялся потере автономии, он не мог не считаться с тем, что прежние рычаги влияния рассыпаются.
Так к середине XVII века оформилась новая модель: школа — дело государственной важности, вера — инструмент государства, а бороться за человека теперь будут не крестом и поборами, а букварём и классной комнатой.
Капитализм, счастье, …
Я так бодро обрисовал картину, будто зарождение капитализма напрямую подталкивало развитие массового школьного образования, что у некоторых людей может сформироваться посыл, что вот оно доказательство того что капитализм является передовой формой развития, но не спешите с выводами.
И опять вернемся к историческому процессу.
Долгое время Венеция была хозяйкой европейской торговли, и она жила на транзите. Восточные пряности, шёлк, красители и другие товары шли через Средиземное море, и венецианские купцы контролировали почти все эти потоки, беря свою немалую долю с каждого корабля. Республика разбогатела на посредничестве и превратилась в один из главных финансовых центров Европы. Но эта модель начала давать сбои, когда португальцы открыли морской путь в Индию вокруг Африки, и восточные товары хлынули в Европу напрямую, в обход Средиземноморья. Венеция теряла монополию на восточную торговлю. К этому добавились войны с Османской империей, потеря ключевых колоний и внутренний застой: венецианская элита замкнулась, торговля и политика стали наследственными, гибкость и готовность к переменам исчезли.
Венецианская знать, чувствуя крах средиземноморской монополии, искала новые зоны приложения капитала, и увидела в Голландии не просто выгодную площадку, а территорию с благоприятной классовой конфигурацией: слабые феодальные путы и мощный слой ремесленно-городского пролетариата, готового к эксплуатации в новых производственных формах. Так на обломках старой купеческой гегемонии вырос новый центр капиталистического накопления. И вместе с ним оформилась качественно иная форма капитала — не привязанная к средиземноморскому транзиту, а опирающаяся на дальние морские маршруты, биржевую спекуляцию, массовое судостроение и систематическую эксплуатацию рабочей силы. Это был не просто «переход капитала», а смена самой логики накопления — от торгово-посреднической к производственно-коммерческой, что и стало фундаментом раннего капитализма.
Но к середине XVII века голландский капитал, выросший на венецианских деньгах, столкнулся с необъяснимым для того времени феноменом: сколько ни вкладывай денег – норма прибыли всё равно падала. Причины многим были понятны: не хватало квалифицированных работников, и дорожала наёмная сила. Но всерьёз решать эту проблему никто не стремился.
Выход нашли в другом: голландский капитал начал понемногу перетекать в страну с более низкой стоимостью рабочей силы — в Англию. Политически Англия была независима, но экономически прочно выстроилась в голландскую торговую систему: начиная с XII–XIII веков, она поставляла сравнительно дешёвое сырьё (шерсть, сукно, зерно), служила рынком сбыта и приносила прибыль. Да-да, когда-то Англия была сырьевым придатком Нидерландов (а позже для Голландии).
Но как только эта периферия набрала экономическую мощь, она бросила вызов прежнему центру. Всё начиналось с безобидных на первый взгляд мер по защите внутреннего рынка: протекционизм, ограничения на вывоз сырья, контроль над торговлей. Как это всё знакомо сегодня. Экономическое противостояние быстро переросло в прямое военное столкновение: последовали англо-голландские войны (1652-1654, 1665-1667, 1672-1674). Но и они не расставили все точки над i. Кульминацией стал компромисс, оформленный как Славная революция (1688), когда голландец Вильгельм Оранский стал английским королём. Это не был классический переворот: скорее, капитал переподчинил себе власть на новом месте, зафиксировав новую конфигурацию интересов. Вильгельм получал английские ресурсы для борьбы с Францией, а английские финансисты — доступ к голландским деньгам и финансовым технологиям.
Как вы думаете, как это отразилось на школьном образовании в Англии?
Ровным счетом, никак! Англия к этому времени уже была протестантская. Ещё в 1534 году парламент принял Акт о супрематии, где король Генрих VIII провозглашался главой Церкви Англии, так страна порвала с верховенством папы римского. Во времена Генриха VIII и Елизаветы I английское население было зажато в таком мощнейшем репрессивном маховике, что на смену религиозной вывески она не имела своего мнения. Поэтому приход протестантство в Англию, никак не повлиял на школьное образование.
В середине века, на фоне политических и религиозных потрясений (Гражданская война, Протекторат Кромвеля), в обществе всерьёз заговорили о необходимости реформ. В 1640 году в Англию пригласили чешского педагога Яна Амоса Коменского: он предлагал внедрить более прогрессивные методы обучения, ориентированные на понятность и системность. Позже Самуэль Хартлиб, горячий сторонник идей Коменского, активно продвигал проекты по организации народного образования, в том числе сельскохозяйственных и механических школ, а также концепции всеобщего начального обучения. Свои взгляды изложил и Джон Мильтон в трактате «Об образовании» (1644): он настаивал на том, что школа должна готовить не только к богословию, но и к активной гражданской жизни.
После 1688 года идеи всеобщего народного образования постепенно отошли на второй план, а продвижение государственных начальных школ фактически приостановилось. Зато у диссентеров (протестантских нонконформистов) появилось больше возможностей: получив определённую свободу, они стали активнее открывать собственные благотворительные и специализированные школы. Именно эти альтернативные учебные заведения нередко предлагали более практичные программы с упором на математику, навигацию, бухгалтерию и современные языки.
А как же английская власть восполняла потребность в квалифицированных кадрах?
Опять от слова никак! Дело в том, что голландские и немецкие ремесленники на долгое время станут тем самым квалифицированными руками для всей Европы, в том числе и России. То есть здесь попахивает еще неким феодализмом, но в XIX веке — это будет все сворачиваться и переходить на жесткие капиталистические рельсы — каждая страна создает свои квалифицированные кадры сама для себя.
Что касается Англии — одна из немногих стран, где социальное расслоение по-прежнему заметно, и школа во многом помогает его сохранять. Сомневаетесь? Посмотрите английские сериалы про школу — вроде «Отбросов», «Переростков», «Полового воспитания», «Улицы Ватерлоо» и другие, где зачастую быдловатость демонстрируется с первых кадров, и даже политкорректный перевод не всегда помогает сгладить и скрыть деревенщину в городской молодежи.
Но с английским капиталом произошло почти тоже самое, что и с голландским: стоило английскому бизнесу подняться над всеми, как неожиданно норма прибыли начала падать. Причём в Англии этот спад наступил раньше, чем в Голландии, — во многом из-за того, что она успела взрасти себе экономического конкурента в Новом свете.
Отчасти Англия удерживала позиции за счёт грабежей своих колоний. При этом запрет на вывоз капитала и производство в колонии не решил проблему: в Новом свете нашлись умники, который обошли этот запрет. Источником богатства стали не специи, сукно и другие товары, а не оплаченный ручной труд — рабский труд, то есть та самая пресловутая прибавочная стоимость, которую в приличных обществах не принято произносить в слух, а признание её — обесценивает все новомодные экономические теории, даже те за которые сегодня награждаются Нобелевскими премиями.
Результатом противостояния двух экономических центров — метрополии и колонии — вылилось в прямое противостояние, которое нам известно, как борьба за независимость американских штатов (1775‑1783).
В этой повторяющейся схеме отчётливо проступает то самое фундаментальное противоречие капитализма, о котором писал Маркс: капитал сам взращивает ту силу, которая рано или поздно начинает ему противостоять. Именно на этих исторических событиях Карл Маркс в «Капитале» показывает, что движущей силой системы выступает стремление к максимизации прибыли, но именно внутренние механизмы капитализма — расширение производства, формирование новых рынков, развитие производительных сил и рост класса наёмных работников — неизбежно порождают условия для кризиса и смены баланса сил. Проще говоря, капитал, стремясь к росту, создаёт новые центры силы и новые социальные группы, чьи интересы со временем вступают в конфликт с прежними центрами власти и прибыли. Отсюда и парадоксальная на первый взгляд логика: центр, инвестируя и встраивая периферию в свою систему, фактически выращивает своего будущего конкурента. Именно эту диалектику мы и видим в смене торговых центров — от Венеции к Голландии, от Голландии к Англии, далее к колониям, а сегодня — в перераспределении экономического веса между крупнейшими державами – США и КНР.
А что творилось со школьным образованием в Новом свете?
В английских колониях в Северной Америке (XVII – первая половина XVIII века) школьная система складывалась по-разному в зависимости от региона и во многом определялась религией и экономикой.
В пуританских колониях (Массачусетс, Коннектикут, Нью-Гэмпшир) образование было делом почти государственным. Пуритане считали, что каждый должен уметь читать Библию, поэтому грамотность стала приоритетом. Закон 1642 года (Массачусетс) обязывал родителей и хозяев обеспечивать обучение детей и слуг основам чтения и религии. Закон «О старых сатанинских трюках» (Old Deluder Satan Law, 1647) требовал: если в поселении жило 50 семей — открыть начальную школу; если 100 — ещё и латинскую (грамматическую), чтобы готовить юношей к колледжу (первым был Гарвард, основанный в 1636 году). В школах учили по «Новоанглийскому букварю» (New England Primer) — учебнику, где даже алфавит объясняли через религиозные примеры (например, «А – Adam had an heir, who was lost by sin’s power» / «А – у Адама был наследник, который погиб из-за силы греха»).
Уровень грамотности в Новой Англии был очень высоким: к середине XVIII века читать умели около 85-90 % белых мужчин — выше, чем в самой Англии. Школы здесь были городскими, часто финансировались из местных налогов, и в них учились и мальчики, и девочки (хотя программа для девочек была проще и включала больше практических навыков). Надо отметить, что такого в самой Англии не было: там не существовало ни законов, обязывающих общины открывать школы, ни повсеместного налогообложения на нужды образования.
В среднеатлантических колониях – Нью-Йорке (бывшем Новом Амстердаме), Пенсильвании, Нью-Джерси – ситуация была иной: здесь селились разные группы (голландцы, квакеры, немцы, шведы), и образование шло через их общины и церкви. Школы часто создавались при церквях и были конфессиональными: каждая группа учила своих детей на своём языке и по своим традициям. В Пенсильвании Бенджамин Франклин в 1749 году предложил проект Академии в Филадельфии (позже она стала Пенсильванским университетом). Он хотел практичного образования: современные языки, естествознание, бухгалтерия, навигация — без упора на латынь и богословие. Это был шаг к «американской» модели школы, ориентированной на реальные навыки.
В южных колониях — Виргинии, Мэриленде, Каролинах и Джорджии — школы были редкостью. Экономика строилась вокруг плантаций, и образование получали в основном в семье или через частных учителей. Богатые семьи нанимали репетиторов или отправляли сыновей учиться в Англию. Для большинства населения, включая бедных белых и порабощённых людей, школ не было; рабам обучение грамоте часто запрещалось законодательно. Грамотность на Юге была заметно ниже, чем в Новой Англии: к середине XVIII века читать и писать умели примерно 50 % белых мужчин.
Приобретение независимости никак не отразилось на школьном образовании в США. Другими словами, в колониях не существовало единой системы школьного образования. Каждый регион сам устанавливал правила обучения, в зависимости от того, кто там жил, во что верил и на чём строил свою экономику.
На протяжении следующего века XVIII века школьное образование не претерпело значимых изменений, кроме того, что гоняли иезуитов по всей Европе и прикрыли их лавочку.
В 1764 году Людовик XV изгнал иезуитов и закрыл их школы. Процесс происходил в духе большевиков — у ордена отбирали имущество, земли и денежные накопления; преподавателей высылали, а учебные программы переписывались под государственный контроль. Результат — последующий упадок образования и революция.
Аналогичное происходило и в Испании с Португалией (1767) с таким же предсказуемым результатом — упадок образования, и как следствие окончательное угасание господства в Европе.
В Пруссии при Фридрихе II вводились обязательные инспекции школ, единые учебники, контроль за учителями. Если приходской священник хотел учить по-старому, он сталкивался с чиновником, который проверял, чему и как учат детей. Контроль качества образования дал временный спад в некоторых аспектах, но в дальнейшем стал мощным толчком развития образования.
Таким образом, в общем, в Европе к концу XVIII века светская власть будет всячески вытеснять церковь из образовательного процесса.
В XIX век отличился очень существенным изменениям в школьном образовании. Изначальный тон создавали немцы, а остальные копировали или применяли те или иные практики, но точного копирования образовательной системы нигде не происходило. Об этом подробнее уже в рамках истории российской школы.
Заморские щедроты
Богомерзостен пред богом всякий,
кто любит геометрию;
а се душевные грехи –
учиться астрономии и еллинским книгам;
по своему разуму верующий
легко впадает в различные заблуждения;
люби простоту больше мудрости,
не изыскуй того, что выше тебя,
не испытуй того, что глубже тебя,
а какое дано тебе от Богаготовое учение,
то и держи
А как всё было на Руси?
Как на Западе, так и на Руси при каждом монастыре действовала школа, где обучали чтению, грамоте и, конечно, богословию. Как правило, его организация зависела от воли конкретного монаха: он сам решал, что и как обучать, и вообще кого брать в ученики. При этом уровень и характер обучения сильно зависели от знаний и навыков монахов-наставников: в одних обителях ограничивались основами грамоты и церковного чтения, в других давали подготовку, сопоставимую с европейскими кафедральными школами. Отдельные монастыри порой могли соперничать с западными учебными заведениями, но такие случаи оставались редкими и эпизодическими.
Нужно отметить, что роль русского монашества была значительно весомее, чем на Западе, — оно заметно влияло не только на общественную, но и на экономическую и политическую жизнь страны. Монастыри выступали центрами культуры: там переписывали книги, развивали образование и были одних из первых, кто осваивал новые территории. Особую ценность представляли монастырские библиотеки: они стали важнейшим хранилищем исторического и культурного наследия.
Появление книгопечатания в России в середине XVI века заметно улучшило обеспеченность книгами приходских храмов и учебных центров. Благодаря централизованному выпуску богослужебных изданий на Московском печатном дворе печатные книги стали доступнее и постепенно распространились даже по небольшим церквям. При этом сравнивать ситуацию на Руси с Европой нужно осторожно: книгопечатание в Западной Европе возникло почти на столетие раньше (с середины XV века) и охватывало более широкий круг литературы – не только церковной, но и светской; при высокой общей распространённости печатных книг их распределение всё равно оставалось неравномерным. Хотя в Европе печатных книг было много, встречались и крупные соборы, где по разным причинам пользовались рукописями.
К тому же школа всегда отражает состояние государства: в России шли иные политические, социальные и экономические процессы, и образовательная система складывалась под их влиянием. Например, в Древней Руси грамотность была довольно распространена среди горожан (о чём говорят берестяные грамоты), но носила преимущественно прикладной, бытовой характер — в отличие от схоластической традиции европейских монастырских и университетских школ, ориентированной на богословие и формальную логику.
Теперь про причины, которые двигали образование на Руси или в России.
После венчания Ивана IV Грозного на царство (1547) Великое княжество Московское стало официально наименоваться, на византийский манер, Росийским царством. Русь стала официально, а не как вариант (!!!), наименоваться по-гречески, то есть «Росия» (с одной буквой «с»). Русский царь выбрал время для такого шага не случайно — в Европе как раз набирал силу «парад самостийности». Конечно, имелись и иные причины — скажем, сложности внутри православного мира, но сейчас не будем останавливаться на них. Демарш молодого русского царя на Западе поняли правильно и чтобы проучить «сопляка», западные монархи долго не признавал его царский титул, а государство — царство. Какое-то время государство было в политической и экономической изоляции, но время делало своё дело — Европа нуждалась в сырьевых российских ресурсах, и поэтому во всём миру Великий князь вошёл в историю, как Царь.
Через четыре года, в 1551 году, молодой царь в Москве собрал Стоглавый собор — крупный церковно-государственный съезд. Важно помнить, что в ту же эпоху в Европе католическая церковь боролась с протестантизмом. В Москве хотели не допустить подобного раскола в православии, и потому на соборе обсуждали, как привести церковную жизнь к единому порядку.
Итогом этого собора стал документ из ста глав (он так и назывался «Стоглав»), в нём собрали решения по самым разным вопросам: от обрядов и дисциплины духовенства до бытовых правил для мирян. Особое место в этом сборнике заняла 26-я глава, именно она касалась школ. На Руси учебные заведения не называли школами, а училищами, то есть места, где учили. В ней прямо говорилось, что в городах нужно открывать училища, прежде всего при церквях и монастырях. Главная причина была практической: в церкви остро не хватало грамотных людей. Случалось, что дьяконы и попы едва умели читать, а это мешало правильному проведению служб и работе с книгами. Поэтому задачу видели не как «дать образование всем», а как подготовить кадры для самой церкви, научить основам грамоты тех, кто должен служить.
При этом на соборе не придумывали что-то с нуля: они ссылались на давнюю традицию — напомню, что и раньше на Руси бывали училища, например в крупных городах. То есть речь шла о возрождении и упорядочивании того, что уже существовало, но делалось разрозненно. Например, после взятия Казани (1552) город быстро обрастал церковной инфраструктурой — епархиями, монастырями, а при них открывались училища грамоты. Постепенно здесь складывалась своя образовательная среда, и именно она позже стала той самой почвой, на которой выросли гимназия и университет.
В эпоху религиозных перемен молодой царь пытался не столько подать Европе пример, сколько громко заявлял о своей силе, и многие его решения всерьёз озадачивало европейские дворы. Все тогда пытались укрепить абсолютную власть, а Иван IV тем временем выстраивал в стране крепкий бюрократический аппарат управления.
При Иване IV менялась система государственного управления, и уже тогда активно шла борьба за то, чтобы к делам государства допускались талантливые люди, а не определялись по родовитости. Именно в то время дворянство — сословие из служилых людей — развивалось как новая опора государя.
Ещё раз напомню: в ту пору на Руси большинство бояр и князей были безграмотны, а вот прислуга, в том числе и крепостные крестьяне, нередко умели читать и писать. Не все, конечно, но такое явление было довольно распространенным. Не боярское это дело — пальцы в чернилах марать.
Позже эти училища использовали, не только для богослужения — дьячки, подьячие, но и люди для работы в приказах, то есть для государственной службы. Для углубленного изучения богословия могли учиться в монастырях Афона. Яркий пример из источников: в 1551 году по прямому указу Ивана Грозного молодого Фёдора Обрюту Грекова отправили учиться в греческий монастырь на Афоне — с конкретной задачей освоить греческий язык и грамоту, чтобы потом переводить документы.
Если сравнивать два развития направления — российскую и европейскую, то российская школа ни в чём-то не отставала от западной, а если и где отставала, то «отставание» тут лучше понимать не как дефицит знаний, а как иную логику развития: не универсальную академическую модель, а практико- и сословно-ориентированную систему, которая решала насущные задачи государства своего времени.
При Иване IV государство представляло огромный дом, где всё держится не на громких указах, а на сотнях аккуратных записей. И вот эти записи вели не бояре в шубах, а люди поскромнее: дьяки и подьячие. Именно они и были главным мотором приказной бюрократии, и именно их «кормили» те самые училища при церквях и монастырях.
В приказах не рассуждали о высоком, там считали, фиксировали, сверяли и отправляли. Дьяк в приказе отвечал за всю переписку: он знал, кому и когда писать, какие формулы использовать, как хранить документы. Подьячий сидел ниже, он писал, переписывал, вёл книги, проверял цифры. И для этой работы нужна была не университетская премудрость, а конкретная, прикладная грамотность: уверенно читать церковнославянский, ровно выводить буквы, понимать, как устроены документы, и не путать числа.
Именно такую грамотность и давали училища. Ученик сначала осваивал азбуку, потом склады, потом начинал списывать тексты, а дальше — уже практиковаться: писать прошения, составлять простые списки, разбирать образцы грамот. Это не было образованием в нашем современном смысле, но это была идеальная подготовка для приказной работы. Монастырская дисциплина, привычка к кропотливому труду и навык обращаться с текстом, вот что делало выпускника училища готовым кандидатом в подьячие.
Показательно, что в самой системе ценили не родовитость, а умение работать с бумагой. Боярин мог сидеть во главе приказа, но без грамотного дьяка он был как капитан без штурмана: не знал, сколько денег ушло, сколько людей мобилизовано и что написано в грамоте из другого города. Поэтому государство охотно брало на службу людей из низов, если у них была твёрдая рука и ясная голова. В итоге получалось почти парадоксально: многие бояре оставались малограмотными, а вот государство жило и управлялось образованными дьяками.
Возьмём для примера любой приказ — скажем, Разрядный, который отвечал за служилых людей и гарнизоны. Там велись десятни – списки дворян и детей боярских по уездам, с пометками о службе и жаловании. Каждый лист десятни должен был быть аккуратно переписан, сверен, заверен, подшит. Если в тексте ошибка — человек мог не получить жалование или не попасть в поход. Поэтому дьяк и подьячий должны были быть предельно внимательны.
Так и складывалась эта своеобразная «пищевая цепочка»: училище давало базовую грамотность, монастырская среда прививала дисциплину, а приказная система забирала этих людей и ставила их на работу, от которой зависело всё управление страной.
Отмечу, что немало родов начинали именно так: «церковное обучение → приказная служба → награда землёй» позволила роду подняться и войти в число знатных. Например, один из родоначальников русской дипломатии Афанасий Ордын-Нащёкин, который заключал выгодные договора, например, Андрусовское перемирие с Польшей, получил от царя земельный надел. Это и стало фундаментом для возвышения рода: земля, статус и связи позволили его потомкам закрепиться в дворянском сословии.
Конечно, это не единственный подобный случай — в XVI–XVII веках немало родов начинали именно так. Так в родословных легендах и местнических справочниках встречается история, что один из предков Ляпуновых вышел из посадских людей. Он выучился грамоте при церкви, сначала служил дьячком, затем пробился в подьячие, а за верную службу в приказе получил поместье. Со временем род укрепился, и уже потомки этого человека занимали видные должности.
Эти примеры показывают, что уже в те времена образование становилась настоящим социальным лифтом: она позволяла человеку выйти за рамки своего сословия.
При Фёдоре Ивановиче (1584-1598) масштабных образовательных реформ не было — страна восстанавливалась после тяжёлых лет правления Ивана IV, а ключевую роль в делах государства играл Борис Годунов.
При Борисе Годунове (1598-1605) в сфере образования и книжности сдвиги были не про «школы для всех», а про укрепление инфраструктуры учёности и подготовку кадров для государства.
Петровские преобразования
При Рюриковичах Русь больше походила на европейскую страну того времени, а при Романовых ориентация на Европу приобрела фасадный характер: внешне демонстрировались успехи и ценности европейского образца, а внутри укреплялись старые порядки, включая крепостничество.
Чтобы понять петровские преобразования, важно различать мотивы и причины: они порождают следствия, которые становятся мотивами новых действий, так складывается цепочка перемен. Нужно выяснить, что двигало Петром I, и какие обстоятельства реально вызвали перемены.
Исходные условия, сформированные Смутным временем, определяли траекторию развития страны на протяжении 300-летнего правления династии Романовых: каждое значимое решение принималось с учётом этих ограничений и рисков. Поэтому, прежде чем переходить к петровской эпохе, важно разобраться в сути Смуты. Не стану подробно описывать сами исторические события (с ними читатель может ознакомиться самостоятельно), а сосредоточусь на ключевых событиях, которые определили дальнейший ход истории.
Причины и механизмы Смуты проще понять через аналогию с более близкими нам эпохами.
Недавно в нашей стране был период, который очерчивается двумя рубежами: Великая Октябрьская революция в 1917 году и её контрреволюцией в 1991 году. Тогда, в начале XVII века, был схожий по напряженности этап, который оканчивал исторический рубеж, очерченный началом правления Ивана III и Смутным временем после смерти Бориса Годунова (1605). Сразу скажу, что не нужно сравнивать эти два периода и искать какую-то аналогию в событиях и другую ересь, её там нет — не ищите.
В советский период страна активно развивала образование, медицину и науку, возводила и запускала множество промышленных объектов для обслуживания социальных нужд и безопасность её граждан. К 1980-м представители советской власти обуржуазились и овельможились, и среди неё стали популярны реваншистские идеи, которые в итоге в 1990-х годах вернули курс развитие страны назад — к капитализму. При этом новая власть не отказалась от всех достижений прошлого: сохранила передовые технические наработки, армию и промышленную инфраструктуру, и стала использовать их для извлечения прибыли. Даже советские праздники сегодня новая власть задействовала, чтобы создать видимость народного единения. При этом государство свернула многие социальные обязательства перед гражданами.
Схожие процессы происходили и перед Смутой.
Как все знают при Иване III (прав. 1462-1505) Москва стала центром государства возле которого собирались земли «всея Руси». При нём присоединили Новгород (1478), Тверь (1485), покончили с ордынской зависимостью (стояние на Угре, 1480).
После него, его сын — Василий III (прав. 1505-1533) продолжил дело отца, но в историю он войдет как «тихий собиратель». Именно при нём Москва окончательно добила остатки самостоятельности удельных и «полунезависимых» земель, и сделал он это без лишней суеты — через давление, браки, аресты и планомерное подчинение.
Иван IV (прав. 1533-1584) превратил Московское государство в царство — статус правителя стал «царь». Его правление состояло из двух разных, но масштабных историй: первая — большие преобразования и вторая — кризисная. Ключевой итог: князья лишились права вести независимую военную политику и были ограничены в хозяйственных и административных правах. Раньше каждый князь располагал собственными «чвк», и с ним приходилось считаться; теперь же для захвата власти достаточно было овладеть престолом, не нужно было воевать с каждым претендентом отдельно.
Смутное время зарождаться при правлении Бориса Годунова: его исток — пресечение династии Рюриковичей после смерти бездетного царя Фёдора Ивановича. Это вызывало династический кризис и подтолкнуло часть знати к попытке вернуть прежние порядки.
Проблема была не в царе Лжедмитрии, а в том, что приведшие его к власти силы стали активно избавляться от мешающегося наследия. Это породило острый конфликт интересов и задевало многие знатные фамилии, чьё положение и влияние сформировались именно в эту эпоху.
Избрание Михаила Романова (1613) историки называют компромиссом между разными политическими силами: вернуть прежние порядки и продолжить развитие государства с унаследованными элементами от эпохи последних Рюриковичей. Рано или поздно компромисс утрачивает силу, а судьба династии становиться неопределённой. В те времена царская должность не подразумевала отставку или выход на пенсию, всегда заканчивалась либо естественно, либо трагично.
Говоря о первых Романовых, их начинания и реформы в первую очередь служили для нивелирования этого компромисса. Им нужно было, как можно быстрее избавиться от всех старых устоев и правил — отказаться от всего, что напоминала «как при рюриковичей», и тем самым сбросить груз противоречивых ожиданий разных политических сил. Конечно, в этом плане больше всех отличился Петр I, он и столицу перенёс и изменил весь государственный аппарат управления по шведскому образцу; даже в названии государства добавив вторую букву «с», тем самым исковеркав греческое слово, что тоже не случайно. Этот период больше напоминает современное время, когда нынешняя власть пытается отмежеваться от советского периода, и убрать всё то, что напоминало этот период.
Но всё, таки есть аналогия двух исторических периодов в том, что народ обманули. Люди поддержали избрание Романовых, надеясь, что крепостничество отменят или хотя бы ослабят, а в итоге оно не просто сохранилось, но и значительно усилилось. Если при Рюриковичах крепостничество использовали для решения хозяйственных и фискальных задач государства, то при Романовых крепостничество превратилось в инструмент индивидуального обогащения помещиков. Иными словами, изменилась сама суть самого института.
Сходную трансформацию можно увидеть и в 1990-х годах, когда промышленность, работающая на всё общество, по сути, сменила свою функцию, теперь она работала уже в интересах отдельных владельцев.
Если при Михаиле Романове (прав. 1613-1645) для восстановления государства к нормальному ведению хозяйства и службы использовались уклад, который сложился в эпоху Рюриковичей (приказы, Боярская дума, поместная служба, система местничества), как каркас, то при Алексее Михайловиче Романове (прав. 1645‑1676) происходила пробные изменения страны под себя. Изучая этот период, если не вдаваться в детали, то зачастую покажется, что изменения в государственном устройстве были минимальны, но по факту зачастую под старыми вывесками начинало работать по новым правилам и с новой логикой управления.
Попытка вынести «вотум недоверия» Алексею Романову был опробован при Соляном бунте (1648), но он был жестоко подавлен. Читателю нужно понимать, что в то время бунты или восстания чаще всего были домашними заготовками любого правителя. В те времена любой правитель будто держал их про запас: если народ сам не поднимался, то «использовали» зачинщиков, как правило в вслепую. Получались такие «ручные бунты»: удобный повод ещё сильнее закрутить гайки и расправа с неугодными.
После него созвали Земской собор (1649), где был закреплено Соборное уложение 1649 года. В уложение были зафиксировано много «плюшек» для знати, а для недовольных зафиксированы чёткие наказания. Самое главное касалось 90% граждан — были отмены «белые слободы»; посадские были закреплены к городу; крепостное состояние стало передавать по наследству; уложение отказалось от урочных лет сыска беглых крестьян, если до этого оно было (5, 10, 15 лет), то теперь бессрочное; и самое недооцененное – это право помещика передавать другому крестьян без земли.
Соборное уложение стало последним крупным актом, принятым с опорой на Земский собор: при Петре I этот институт будет упрощен, когда он провозгласит себя самодержцем. Но само уложение просуществовало вплоть до 1832 года, конечно с изменениями и дополнениями — «новоуказными статьями».
Соборное уложение не просто наводило порядок, оно по крупному перекраивало жизнь общества. И этот новый порядок многим оказался не по душе, что приводило к радикализации разных слоев населения. Зачастую изменения выталкивали людей на сопротивление и бунт. Не даром, истори-ки назвали XVII век — «бунташным» веком.
Церковный раскол стал ещё одним ударом по привычному укладу, и будто специально пришёлся на момент, когда напряжение в обществе уже зашкаливало.
Важно понимать: церковные изменения случались и раньше, но не вызывали такого отторжения. Реформа при Романовых отличалась масштабом и решительностью: фактически отменялись ключевые положения Стоглава, который десятилетиями служил опорой «русской» церковной традиции. Их объявили несоответствующими греческой православной практике. При этом власти не дали обществу внятного объяснения, и в массовом сознании это выглядело как произвольное разрушение устоявшегося порядка.
Почва для возмущения уже была готова, поэтому не нужно упрощенно воспринимать упорство людей креститься двумя перстами к простой приверженности привычному обряду, это про неприятие всей новой власти. И власть ответила взаимно: старообрядцев преследовали, казнили, сжигали в избах, словно относились к чужим, почти негражданам.
Следующий удар пришёлся уже по богатому сословию.
После подавления Стрелецкого бунта (как не странно тоже спровоцированный самой властью), повторилась знакомая схема: вслед за жестоким подавлением «старой» военной структурой, вводятся нововведения. Во времена регентства царевны Софьи Алексеевны при Иване V и Петре I (кстати, папа дал второму сыну европейское имя непросто так) приняли два важных документа: отмену местничества в 1682 году и Писцовый наказ в 1683 году.
Первый, как бы это сказать современным языком, соискатель на служебное место определялся не родовитостью, а принадлежность к определённой партии – к той самой правильной и «единой».
Второй, на первый взгляд, был просто хозяйственным сводом правил: он регламентировал межевание и чётко определял границы земельных владений (вотчин, поместий, лесов, пустошей). Но за этой «бухгалтерией» стояла большая цель: убрать главную причину постоянных споров и усобиц между знатными семьями. Теперь право на землю надо было подтверждать документами, а не громкой фамилией, и это реально сбивало спесь с тех, кто привык держаться за старые привилегии.
Сама учесть стрелецких подразделений была также предрешена во времена Петра I.
Подходя к Петровским временам, надо понимать, что его реформы не случились без предыдущих изменений. Все эти преобразования происходили с оглядкой на Запад, но при этом их не копировали механически, а подстраивали под местные реалии.
При Петре I были окончательно свёрнуты остатки боярской власти: старые механизмы влияния аристократии ушли в прошлое. Параллельно перестраивалась и сама система управления. Вместо разрозненных приказов появились коллегии с чёткими сферами ответственности, а для контроля над ними и общего руководства государством был учреждён Сенат.
У этих изменений был другой «папа» — это Северная война. Уже было невозможно вести войну по старинке с противником, имеющим чётко выстроенную, централизованную систему власти и управления армией, где всё подчинялось единому командованию. Для России это была война «нового типа», к которой страна оказалась не готова. Несмотря на то, что Россия воевала со шведами, Пётр I был буквально «влюблен» в шведскую систему управления и почти всю перенёс её на российские реалии.
Это коснулось и школьного образования. При Петре I было открыто множество школ для детей, но они существенно отличались от современных: их создавали с учётом потребностей государства, поэтому обучение носило специализированный характер и ориентировалось на подготовку нужных стране специалистов.
Что именно брать в пример, подсказывали наблюдения, полученные во время нахождения Петра в Великом посольстве (1697–1698), где он посещал Пруссию, Голландию и Англию. Заметьте: как и Швеция, все эти страны были протестантскими, и это отчасти объясняет интерес царя к их административным и военным моделям, где ценились дисциплина, чёткая иерархия и «служебный» подход к государству.
Детство Петра прошло в окружении иностранцев, в том числе голландцев. Франц Тиммерман обучал его арифметике, геометрии, работе с астролябией и основам фортификации. Другой голландец, Карштен Брандт, помог отремонтировать найденный в Измайлове старый английский ботик и совершил с юным Петром первое плавание по Яузе. Позже в жизни Петра появился голландский врач Николай (Николас) Бидлоо, он стал личным врачом царя и основал первый в России государственный госпиталь с медико-хирургической школой.
Считалось, что Пётр с детства сталкивался с голландской культурой и понимал их язык, отсюда и большие ожидания от поездки Голландии. К его удивлению, Голландия оказалась, по его мнению «довольно простой», где ещё всё делалось по старинке: на верфях обучение проводило прямо на месте и целиком зависело от опыта мастера, а корабли строились без чертежей.
Это не устраивало Петра: ему была нужна чёткая, воспроизводимая система знаний, которую можно массово передавать ученикам. Поэтому следующим пунктом его поездки стала Англия: там он своими глазами увидел, как устроено техническое и морское образование, и смог яснее представить, какой должна быть его собственная первая задумка — Школа математических и навигацких наук, открытая в 1701 году.
Школа математических и навигацких наук (часто её и называют Навигационной школой) было первое в России крупное светское учебное заведение технического профиля. Основана она была по указу Петра I от 14 (25) января 1701 года и размещалась в Москве в Сухаревой башне.
Обучение делилось на две ступени:
-
Нижняя школа. Здесь давали базу: учили читать и писать, а главное — арифметике, геометрии, тригонометрии. Для многих учеников это была вообще первая серьёзная математика в жизни.
-
Верхняя школа. Сюда переводили тех, кто освоил базу. Здесь шли навигация (в том числе «плоская», «круглая» и по меркаторским картам), астрономия, геодезия, артиллерия, черчение.
Всё это нужно было, чтобы реально работать на флоте или в инженерных службах.
Ключевую роль в работе школы сыграли приглашённые специалисты, например, англичане Генри Фарварсон, Стефан Гвин и Ричард Грейс, а также русская методическая база, прежде всего «Арифметика» Леонтия Магницкого. По сути, в программе собрали всё лучшее из доступных на тот момент знаний и практик.
Разгром русских войск под Нарвой в ноябре 1700 года стала жёстким уроком для молодого царя, он показал, что воевать по старинке больше нельзя. Причинами поражения стали нехватка обученных кадров, слабую выучку войск и отставание в организации артиллерии. В ответ на этот кризис была запущена целая серия мер по модернизации армии, и создание артиллерийской школы стало одной из них.
Именным указом Петра I от 10 (21) января 1701 года предписывал на Новом Пушечном дворе в Москве построить деревянные здания для школ. Там планировали обучать детей пушкарей и других чинов не только грамоте (словесной и письменной) и «цифири» (арифметике), но и инженерным наукам. В 1702 году в школе появились отдельные классы — пушкарский и инженерный, а уже 16 (27) января 1712 года Петр I издал новый указ, где велел отделить инженерную школу, увеличить число учащихся и усилить математическую подготовку.
К этому времени Пётр развернул крупномасштабные преобразования (строил флот, создавал регулярную армию, развивал промышленность), и повсюду наталкивался на одну и ту же проблему: нехватку грамотных и образованных людей. Рекрутировать иностранных специалистов получалось не всегда: многие из них уже успели в полной мере оценить непростые условия службы в России и многие отказывались от предложений. Для реализации грандиозных проектов нужны были свои кадры — инженеры, картографы, офицеры, чиновники для новых канцелярий.
Чтобы устранить этот пробел, 12 (25) марта 1714 года был издан указ об открытии цифирных школ. Они стали начальными учебными заведениями с упором на арифметику и геометрию. Задача была предельно практичной — дать ученикам минимальный расчётный навык, необходимый и для государственной службы, и для хозяйства.
Проблема была в том, что среди богатой знати учёба не пользовалась особой популярностью. Да-да, это были те самые пережитки, передавшиеся по наследству от времён Рюриковичей. Поэтому в указе к учёбе допускались даже посадские дети — в общем, да кто угодно, главное — утолить кадровый голод.
К 1720-м годам в стране насчитывалось около 40‑42 цифирных школ. Хотя их наполняемость была разной, уровень преподавания оставался наприемлемым. Важной особенностью системы стало то, что учителями в этих школах нередко становились выпускники Навигацкой школы.
Воодушевлённый опытом цифирных школ, прямо на государственных заводах и рудниках стали возникать профессиональные учебные заведения — горнозаводские школы. Первые такие школы появились на Олонецких заводах в 1716 году по именному указу Петра I, а инициатором идеи являлся В.И. Генин. Затем их масштабное развитие продолжилось под руководством В.Н.Татищева на Урале, в том числе при Уктусском, Алапаевском и Екатеринбургском заводах.
Логика этого решения носило двойное назначение. Мир переходил в новый период, где сведения о добычи и производстве стали охранять не менее тщательно, чем саму царскую казну.
При Петре I развитие горного дела и металлургии было не просто одной из главных задач — оно находилось под личным контролем царя. И на то имелось несколько причин.
Во-первых, Россия остро нуждалась в драгоценных металлах. Звучит неожиданно, но первый завод по производству драгметаллов в стране появился в 1704 году — это был Нерчинский сереброплавильный завод (его поначалу также называли Аргунским). До этого Россия зависела от зарубежного серебра: иностранные монеты привозили и переплавляли в серебряные рубли.
Во-вторых, при Петре I масштабно развивалась и чёрная металлургия, но здесь речь шла не о «первых заводов», а о выпуске — и не пару тысяч, а о нескольких сотен тысяч пудов чугуна и железа в год. Важную роль сыграл переход от закупки зарубежного вооружения к собственному производству. При этом допускать иностранцев к работе на военных заводах было недопустимо.
Поначалу привлечение иностранных специалистов было вынужденной мерой, но по мере освоения Урала и Сибири становилось ясно: отрасль должна развиваться исключительно за счёт отечественных кадров. К тому времени всё чаще фиксировались случаи, когда иностранные специалисты саботировали экспедиции, занижали концентрацию полезных компонентов в породе или преуменьшали ценность месторождений; не раз ловили на границе при попытке вывезти из страны карты месторождений.
Поэтому убеждать царя в необходимости открывать подобные школы на государственных заводах не приходилось. Наоборот, требовалось приступить к этому «немедля». Подобные школы, как правило, открывались в малодоступных местах Урала и Сибири, поэтому в них загоняли всех желающих, даже дети крепостных крестьян обучались бесплатно за счёт государства.
Также школы были призваны бороться с «кустарщиной». До XVIII века немалая часть железа в России выплавлялась кустарным способом — этим занимались крестьяне, которые самостоятельно осваивали навыки плавки и заготовки древесного угля, передавая знания из поколения в поколение.
В 1717 году князь Матвей Петрович Гагарин, губернатор Сибирской губернии, издал указ, строго запрещавший крестьянам выделывать металл в кустарных условиях. Таким решением власти хотели направить «народных» умельцев на вновь создаваемые государственные заводы. Многие продолжали работать подпольно, но большая часть «народных» умельцев стала квалифицированной рабочей силой, благодаря которой Россия довольно быстро вышла в лидеры по металлургии. Крестьяне были не просто рабочей силой, они служили источником практических знаний и нередко выступали в роли первооткрывателей.
Горнозаводские школы не только обучали, но и со временем стали настоящим хранилищем знаний. Они далеко вышли за рамки первоначального замысла и превратились в настоящую кузницу инженерных кадров. Среди их выпускников — крупные изобретатели и инженеры: например, Иван Ползунов, создатель паровой машины, и Козьма Фролов, автор гидротехнических систем и «заводов‑автоматов».
Со временем эти школы реформировались и преобразовывались в училища более высокого уровня. Их главная заслуга в том, что они заложили систему профессионального технического образования в России. С другой стороны, история горнозаводских школ – яркий пример того, как страна располагала собственными высококвалифицированными специалистами, но не смогла в полной мере раскрыть этот потенциал на государственном уровне.
При создании регулярной армии Петру I нужно было обеспечить её устойчивым, предсказуемым пополнением. Проблема была двойной.
Во-первых, армия постоянно нуждалась в грамотных «технических» кадрах: писарях, барабанщиках, мастеровых, артиллеристах — людях, которые умеют вести учёт, читать распоряжения и выполнять расчёты. При этом рекрутская система давала «сырой» человеческий материал: новобранцев приходилось учить всему с нуля.
Во-вторых, в полках годами жили семьи солдат. Дети с детства крутились при казармах и маршах, но без обучения вырастали без профессии и без опоры — это и социальная нагрузка, и потеря ценного ресурса: из них можно было готовить будущих солдат, унтер-офицеров и вспомогательный персонал, без которого армия не функционирует.
Гарнизонные школы создавали в полках и гарнизонах как часть военной инфраструктуры. Их цель была предельно простой: дать детям солдат базовые навыки (грамоту, арифметику), а также прикладные умения (строевую подготовку, барабанное дело, писарскую службу, иногда столярное или слесарное ремесло).
Выпускников направляли в полки: на должности писарей, музыкантов, мастеровых, рядовых. Способных учеников отправляли дальше — в инженерные, артиллерийские или адмиралтейские школы. Так формировалась система: от базовой подготовки к узкой специализации под нужды армии и флота.
Школы решали и социальную задачу: мальчик получал профессию и перспективу службы, а со временем мог стать унтер-офицером или техническим специалистом. В итоге гарнизонные школы стали главным источником квалифицированных кадров для армии, а косвенно – для флота и государственных работ. Эти школы стали устойчивой образовательной структурой XVIII века: они не зависели от церкви и не вызывали такого сопротивления, как цифирные школы. Сеть школ росла вместе с армией — их открывали при новых полках и крепостях.
Но после смерти Петра I многие его начинания продолжили своё развитие.
Дальнейшее развитие гарнизонных школ получило при Анне Иоанновне. 21 сентября (2 октября) 1732 году вышел указ «О заведении при пехотных гарнизонах школ и об устройстве оных», который детально регламентировал организацию обучения: определял численность учеников, учебные программы и порядок распределения по специальностям.
Стоит отдельно отметить, что, несмотря на усиление крепостного права, при Петре I дети из крестьянской среды могли получить образование за государственный счёт. Некоторые из них за особые заслуги могли быть освобождены от крепостной зависимости, но это были единичные случаи, а не распространённая практика.
По мнению автора, относительная доступность обучения объяснялась острым кадровым голодом: государству крайне требовались способные люди, и в ряде ситуаций сословное происхождение вспоминали в последнюю очередь. Поэтому в петровскую эпоху не существовало единого жёсткого запрета на обучение крестьянских детей.
Ситуация изменилась уже после смерти Петра I. В образовании стал нарастать запрос на сословность, появились ограничения для крестьянских детей. Это во многом было связано с тем, что при Петре в государственных делах заметно выросло число «новых» людей недворянского происхождения. Такое усиление позиций выходцев из непривилегированных слоёв общества вызывало опасения у знатных родов: аристократия опасалась утраты своего влияния и возможной конкуренции за власть. Новой Смуты никто не хотел. Именно эти настроения во многом обусловили поворот к более жёсткой сословной политике в сфере образования.
Указом Анны Иоанновны от 29 июля (9 августа по новому стилю) 1731 года был учреждён Сухопутный шляхетный кадетский корпус, который открыли в Петербурге в 1732 году. На долгое время он стал главным военным училищем для дворянских детей, готовившим их к офицерской службе. В корпусе преподавали широкий набор дисциплин: арифметику, геометрию, фортификацию, артиллерию, историю, географию, иностранные языки, а также танцы и фехтование. Корпус стал образцом «технической вертикали» для элиты: обучение выстраивалось от теории к практике с упором на прикладные военные науки. Таким образом, после смерти Петра I образование в России стало приобретать сословный характер, хоть и не ярко выраженный, но уже вполне очевидный характер.
При Елизавете Петровне не было единой «школьной реформы» для всего населения — развитие образования шло через создание и упорядочивание специализированных учебных заведений, ориентированных на конкретные сословия и государственные нужды.
При ней был создан Морской кадетский корпус (1752) путем объединения Навигационной школы, Морской академии и гардемаринской школы. Смысл реформы был в том, чтобы уйти от разрозненных мелких школ к единой системе подготовки морских кадров с чёткими этапами и программами. Такой подход позволял выстраивать обучение последовательно: от основ навигации и математики до практики на море и работы с картами и приборами.
Артиллерийское и инженерное обучение, долгое время, существовавшее по отдельным школам, объединили, чтобы усилить техническую базу и избежать дублирования. Это укрепляло «техническую вертикаль»: от расчётов и чертежей до практического применения в фортификации и артиллерии. Выпускники получали более целостную подготовку, нужную для службы в условиях, где точность и скорость расчётов были критически важны.
Свернули не туда
Историки формально связывают Смутное время с эпохой дворцовых переворотов, но при этом стараются объяснить события переворотов так, будто они развивались сами по себе — без осмысления того, как Смута их предопределила. Основная коренная проблема была заложена ещё Петром I, его Указ 1722 года о праве монарха самому назначать наследника разрушил устоявшийся порядок передачи власти. В условиях отсутствия чётких правил престол превратился в предмет борьбы придворных группировок, а гвардия — в решающую силу при смене правителей. При этом тень Смуты всё же проступала в настроениях элиты даже через поколения: страх перед распадом государства заставлял видеть в любой нестабильности угрозу повторения катастрофы, и потому борьба за трон воспринималась не просто как соперничество кланов, а как испытание прочности всей системы.
Смерть Петра I (он перед смертью не назвал своего приемника) ещё сильнее расколола дворянство на группировки, кружки и разные идейные течения. В таком раздробленном состоянии дворянское сословие пребывало вплоть до революции 1917 года. Более того, именно в грамотной дворянской среде зарождались и получали распространение, в том числе и коммунистические идеи. Именно, эта расколотое состояние дворянства не смогло выработать единую линию сопротивления, и в итоге оказалась не в силах противостоять большевикам.
Последнюю императрицу, носившую фамилию Романовых с рождения — Елизавете Петровне можно назвать последним монархом, которая продолжила петровские преобразования, а вот внук Пётр III (при рождении — Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский) и его преемники стали преобразовывать Россию, оглядываясь на Запад, и зачастую снося всё, что было достигнуто их предшественниками.
Одного Манифеста Петра III «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», изданного 18 февраля (1 марта) 1762 года, достаточно, чтобы увидеть, как начал рушиться фундамент петровской системы. Освобождение дворян от обязательной службы подорвало саму логику государственного служения, на которой Пётр строил империю.
Возможно, задумка Петра III была куда шире, чем этот манифест, но из-за скоротечности его правления история России получила лишь небольшой фрагмент того, что он намеревался воплотить.
Этот манифест можно считать рубежом, завершающим не столько петровскую эпоху, сколько ту самую старую Русь. На её месте появляется новое — нестабильное и внутренне противоречивое. Постепенно прежние механизмы, выстроенные Петром I, сворачивались: их всё чаще признавали ненужными, нередко в угоду интересам определённых групп – порой даже не сословным, а узкопартийным или придворным. Другими словами, Манифест ещё больше усилил этот расколол: у дворян появилось больше пространства для самостоятельных решений, и, соответственно, больше поводов расходиться в позициях.
Итак, Манифест — это во многом порождение той самой нестабильности, уходящей корнями в Смуту. До 1762 года любой дворянин, вне зависимости от своих взглядов и отношения к царю, был обязан нести службу: это было не просто условие карьеры, а фундамент самого дворянского статуса. Служба воспринималась как долг перед государством, напрямую увязанный с привилегиями и правом владеть землёй и крестьянами. Поэтому любое понижение в должности, отставка или даже временное отстранение от дел считывались не как административное решение, а как личное унижение, падение в глазах общества и утрата положения. Дворянина, оказавшегося «не у дел», нередко воспринимали как опального, даже если формально к нему не применяли наказаний. Именно эта жёсткая связка «служба = статус» делала систему одновременно прочной и хрупкой. С одной стороны, она гарантировала государству кадры, с другой — порождала напряжённость и зависимость лояльности от места в иерархии. Любой кадровый манёвр мог восприниматься как сигнал о потере доверия, а значит, грозил расколом внутри элиты.
Манифест 1762 года как раз и был призван ликвидировать эту обязанность как безусловную. Освободив дворян от обязательной службы, власть фактически меняла логику взаимодействия с элитой: вместо тотального вовлечения всего сословия в государеву работу ставка делалась на концентрацию вокруг трона наиболее надёжных и деятельных сподвижников. Те же, кто не хотел или не мог служить активно, уходили «на вольные хлеба» — и переставали быть фактором внутреннего напряжения в аппарате управления. Так государство получало возможность выстраивать более управляемую и предсказуемую систему лояльности, где привилегии уже не требовали автоматического присутствия на посту, а преданность монарху могла выражаться в иных формах.
На практике на первых парах это работало именно так — пока около монархов оставались люди «старой закалки», но по мере того как они уходили в мир иной, система начала давать сбой — происходила «отрицательная селекция кадров». Иными словами, Манифест являлся критической уязвимостью высокого уровня: государственная власть лишила себя устойчивого кадрового резерва, чем и воспользовались авантюристы и карьеристы. Постепенно они вытесняли более квалифицированных и опытных, и так приближались к 1917 году.
Эта была общая характеристика роли документа в дальнейшей истории России. Теперь посмотрим, как эти перемены отразились на системе образования, но сразу оговорюсь, он прямо или косвенно повлиял на всё — без остатка.
Вот один из примеров, как Манифест затронул аграрную сферу. Корень проблемы был сформирован ещё раньше в XVII веке: в постепенном лишении крестьян прав на землю, что уже снижала мотивацию к эффективному труду. Но со второй половины XVIII века модель зависимости стала куда более разрушительной, она подрывала саму экономическую логику крестьянского труда: крестьянин не был заинтересован в результатах обработки земли, и любые попытки повысить урожайность упирались в отсутствие экономических стимулов. Голодные годы в России стали обыденностью. Для контраста: при Борисе Годунове, несмотря на закрепление крестьян за землёй, система ещё сохраняла определённую устойчивость: даже при трёхлетнем неурожае острый голод наступил лишь на третий год.
Если учесть последующие указы Петра III: о свободе внешней торговли, о создании Государственного банка и выпуске ассигнаций, а также о запрете недворянам покупать крепостных для промышленных работ, то у манифеста прослеживается скрытая экономическая составляющая.
Во-первых, он позволял оптимизировать государственный аппарат и снизить нагрузку на царскую казну: часть расходов на содержание служилого сословия фактически перекладывалась на самих дворян.
Во-вторых, дворянство, не связанное с государственной службой, должно было обеспечивать себя самостоятельно, в том числе за счёт предпринимательской деятельности. В то время в Европе активно развивалось производство, а в России оно зависело от казённых вложений, и курс Петра III был попыткой перераспределить эту нагрузку и стимулировать частную хозяйственную инициативу внутри привилегированного сословия.
Казалось, спрос на образование в России должен был улететь в космос, но реальность оказалась иной.
Вот не случайно в последнем абзаце манифеста Пётр III вспомнил про учёбу.
«И хотя Мы не сомневаемся, что благородное российское дворянство, чувствуя таковую Нашу к ним милость, не престанет по природному своему усердию и верности к Нам и к Отечеству своему оказывать заслугу, и не токмо сами охотно и с ревностию служить будут, но и детей своих с прилежностью обучать и к службе приготовлять; однако ж Мы за благо рассудили сим Нашим узаконением подтвердить, что никто из дворян не должен дерзать детей своих воспитывать без обучения наукам, ибо сие есть первый долг каждого благомыслящего родителя.«
Чтобы по-настоящему охарактеризовать это состояние, нужно выйти из публицистической формы повествования и литературного русского языка: очень трудно передать словами, насколько всё было плохо. Именно тогда Россия начинала проигрывать Западному миру, и этот разрыв закладывался, буквально начиная со школьной парты.
Манифест фактически отменял два ключевых петровских требования к дворянскому образованию: указ от 20 января 1714 года «О посылке во все губернии из школ математических по несколько человек для учения дворянского чина детей арифметике и геометрии» (о запрете жениться до освоения арифметики и геометрии) и указ от 6 апреля 1722 года (запрет на брак и наследование для тех, кто не желает учиться или служить). Освобождение от службы автоматически снимало и эти образовательные обязательства.
В итоге получилось по принципу «хотели как лучше…»: вместо предпринимательского рывка произошел расцвет усадебной жизни, который сопровождался чудовищным провалом в образовании и потеря интереса к государственной власти. Вместо новых фабрик и заводов страна всё больше погружалась в феодальщину — зависимость от земли, крепостной труд, вот была причина роста экономики страны. Стремясь сохранить привычный уровень доходов без обязательной службы, многие помещики наращивали барщину и оброк. Из русского мужика выжимали максимум: повинности доходили до предела, который едва позволял поддерживать хозяйство. Но и здесь, управление хозяйством всё чаще возлагалось не помещиком, а подготовленные ими крепостные управляющие.
Манифест выпустил джинна из бутылки — загнать его обратно уже было невозможно.
Вся эта историческая «билиберда» про свержение Петра III откровенно лишена логики. Как нам говорят, гвардия ополчилась против него в первую очередь из-за мира с Пруссией — из-за того, что он подписал договор с королём Фридрихом Великим, будто перечёркивая все прежние усилия армии. Но почему-то когда гвардия свергла его, то напрочь забыла про законного наследника, сына Петра, Павла I. Зато принесли присягу, да кому? Прусячке, племяннице того самого Фридриха Великого — Екатерине II Алексеевне (урождённой Софии Августе Фредерике Ангальт-Цербстской). Это б### как?
Сам Манифест «напугал» многих дворян: ведь суть дворянского сословия была тесно связана с правом владения крепостными, а освобождая от государственной службы, ставило под вопрос само существование крепостничество как привилегии. Таким образом, несмотря на то, что император Пётр III совершил революцию для дворянства, он оказался для них неудобным «проводником» во власти, а вот его жена Екатерина II станет удобным «пассажиром» эпохи, которую назовут «золотым веком дворянства».
С первых же дней Екатерина хотела «переплюнуть» славу Елизаветы Петровны, и потому активно взялась выстраивать образ, который позже оформился в настоящий культ личности, и надо признать, конструкция получилась на редкость долговечной. До сих пор её нередко подают как самую передовую, самую «просвещённую» российскую императрицу, будто этот титул закрепили не историки, а специальная комиссия по увековечиванию заслуг. Ирония в том, что этот культ живёт не только в учебниках, но и в коллективном воображении. Соглашусь с мнением одного историка, который ловко подметил, что многие изучающие этот период нередко попадают в ловушку сложившихся стереотипов и рассматривают факты сквозь призму сложившихся предубеждений, будто сами эти оценки стали частью источника, а не его интерпретацией.
Прежде чем говорить об образовательных реформах при Екатерине II, важно коротко напомнить об эпохе новых европейских ценностей, и о том, как они меняли педагогические взгляды.
Всё это время власть опиралась на землю и церковь, но по мере того как в Европе государство постепенно ограничивало политическое влияние церковных институтов, возникал вопрос, чем заполнить сферу, которые раньше контролировала церковь? В том числе — вопросами воспитания, образования, социальной помощи.
Во второй половине XVII — в начале XVIII века европейские философы стали искать новые основания для устройства общества и выдвинули идеи, которые позже получили название идей Просвещения. Эти концепции адресовались, прежде всего монархам и правящим кругам, а потому быстро находили отклик у европейских государей.
Немалое место в просветительской мысли занимало образование. Религиозная идея о том, что человек создан по образу и подобию Божьему, получила новую трактовку: теперь акцент смещался с пассивного постижения Бога на активное самосовершенствование. Считалось, что, развивая разум и нравственность, человек наилучшим образом реализует заложенный в нём божественный замысел, и тем самым приближается к Богу. Эта переосмысленная установка стала важным мотивом для создания школ, разработки методик и выстраивания систем воспитания: образование превращалось в инструмент не только личного, но и общественного воспитания. На смену грубости и невоспитанности пришли иные ориентиры: манеры, образованность, начитанность, острый ум и знание иностранных языков стали явными признаками нового просвещённого человека.
Во второй половине XVIII века в Европе набирали силу идеи Просвещения: философы и педагоги всё настойчивее утверждали, что образование — не просто привилегия избранных, а инструмент совершенствования общества. В трудах Руссо, Локка, Дидро и других мыслителей звучали новые акценты: воспитание должно учитывать природу ребёнка, развивать разум и нравственность, готовить человека к жизни, а не только к исполнению сословных обязанностей.
Под этим влиянием в Германии и Австрии активно развивалась классно-урочная система, внедрялись методические руководства для учителей, делался упор на последовательность и наглядность обучения.
Не обошло это веяние и Россию, под воздействием просветительских идей Екатерина II начала проводить образовательные реформы.
Первым крупным образовательным проектом Екатерины II стало «Воспитательное общество благородных девиц» в Смольном дворце — первое в России государственное учреждение для систематического женского образования. Его открыли 5 (16) мая 1764 года в Санкт-Петербурге. Проект тесно связан с просветительскими взглядами императрицы и с концепцией Ивана Ивановича Бецкого, который считал, что можно «вырастить новую породу людей» через правильное воспитание с раннего возраста. В указе прямо говорилось, что цель — дать государству «образованных женщин, хороших матерей, полезных членов семьи и общества».
Не буду углубляться в суровость воспитания девочек в стенах этого заведения и сосредоточусь на его образовательной стороне. Акцент в институте делали на воспитании, а не на глубоком образовании. Из-за этого у многих выпускниц обнаруживались пробелы: например, они слабо знали родной язык и плохо разбирались в литературе — произведения писателей порой пропускали или давали в пересказах, считая их «вредными». При этом в институте даже не было библиотеки.
Изначально задумывалось вырастить «новую породу людей» — просвещённых, способных влиять на общество. Но на практике часто доминировала утилитарная задача: подготовить благовоспитанную жену и мать.
Историческая ирония заключается в том, что многие выпускницы, оказавшись замужем, от скуки, или от безделья или из просветительской убеждённости устраивали школы для обучения детей крепостных крестьян. Это не было массовым явлением, но и редкостью не считалось. На современников такие инициативы производили эффект своего рода «хайпа»: они ярко подчёркивали передовитость этих женщин и словно подтверждали идею «новой породы людей».
Но наследие её мужа не отпускало: красноречивое свидетельство его популярности в народе — около сорока самозванцев, претендовавших на его имя (по подсчётам историков).
Пугачёвское восстание выявило всю административную отсталость России. События 1773‑1775 годов показали, что прежняя модель управления, унаследованная от петровских времён, перестала справляться с задачами огромной страны. Она была рассчитана на более компактные территории и меньшие нагрузки, а к середине XVIII века просто «не тянула» ни контроль, ни сбор налогов, ни поддержание порядка.
По сути, Пугачёвщина стала для власти жёстким, но предельно наглядным экзаменом: она показала, где система «протекает», и дала императрице ясное понимание, какие именно звенья нужно перестроить. Отсюда и логика «Учреждений для управления губерний» 1775 года: не просто «подлатать» старую структуру, а заменить её на более современную — с чёткими полномочиями, отчётностью и разделением функций.
Разделение функций затронуло и образовательную сферу. В рамках «Учреждений для управления губерний» (1775) в каждой губернии должен был быть создан Приказ общественного призрения, в его обязанности входило, в том числе учреждение школ.
Однако на практике реализация этой задумки тормозилась: на местах не хватало понимания, как должна работать новая система и какие шаги нужно предпринимать. К 1780-м годам стало очевидно, что наладить школьное дело по такой схеме не удаётся.
Тогда в качестве пробного шага 27 февраля 1781 года вышел указ «О создании в Санкт-Петер-бурге городских школ»: в каждой части столицы планировалось открыть по школе. Петербург выступил как «испытательный полигон», здесь отработали подходы, которые позже легли в основу масштабной реформы.
Параллельно развивалась экспертная линия: в 1782 году в Россию по рекомендации императора Иосифа II приехал педагог Фёдор Иванович Янкович де Мириево. Он хорошо знал русский язык, был православным и имел опыт создания народных школ в славянских провинциях Австрии. Екатерина II поручила ему изучить ситуацию и предложить модель для России. За основу взяли австрийскую школьную систему, в частности «Allgemeine Schulordnung» 1774 года.
7 сентября 1782 года вышел официальный указ об учреждении Комиссии об учреждении народных училищ; её возглавил сенатор П. В. Завадовский. Янкович стал главным разработчиком методик: он адаптировал австрийскую модель к российским условиям. Уже 21 сентября Комиссия представила «План к установлению народных училищ в Российской империи», который 27 сентября утвердила императрица.
На базе петербургского опыта и разработанного плана по стране развернули сеть народных училищ: появились малые (двухклассные, в уездных городах), средние (трёхклассные, в губернских) и главные (четырёхклассные), а в 1786 году вышел «Устав народным училищам в Российской империи», он закрепил эти принципы на уровне общегосударственного закона.
«Устав народным училищам в Российской империи» мог бы стать настоящим переломом в истории российского образования, где впервые страна получила не набор разрозненных школ, а единую, продуманную систему. И тут надо отметить, что постоянная тяга властной элиты копировать западные образцы – не из «любви к Европе», а из острой нехватки собственных управленческих и технических компетенций лишала реформу закончиться успехом.
По уставу всё выглядело чинно и благородно.
Родовая травма столь масштабной государственной реформы заключалась в том, что бремя содержания училищ переложили на местные власти: на Приказы общественного призрения, а также на благотворителей. Курирование возложили на губернские власти. Сразу видно, что в успех никто не верил.
Согласно уставу, появились два типа училищ: в губернских городах — Главные, где обучение длилось четыре года, а в уездных — Малые, рассчитанные на два года. За таким делением уже стояла логика бедности: в губернские города было проще привлечь учителей, чем в уездные.
В законе 1775 года («Учреждения для управления губерний Всероссийской империи») из доходов губернии Приказу общественного призрения единовременно выделяли 15 тысяч рублей «на установления, выше сего в 380‑й статье прописанные», то есть на весь комплекс социальных учреждений (больницы, богадельни, дома для умалишённых, работные дома и другое).
Этот стартовый капитал был рассчитан лишь на самые первые шаги: найти помещения, закупить необходимое, нанять первых сотрудников, и его заведомо не хватало на полноценное и длительное содержание всей социальной сети. Более того, сама конструкция финансирования изначально предполагала, что этих денег будет недостаточно: законом прямо разрешали Приказам искать дополнительные средства (принимать пожертвования, отдавать деньги в рост, выдавать ссуды под залог недвижимости, получать доходы от аптек или благотворительных акций).
К моменту развёртывания образовательной реформы свободных средств в губернских бюджетах уже практически не оставалось: ресурсы уходили на поддержание уже запущенных учреждений и текущие нужды. На практике в малых уездных городах школа нередко существовала лишь формально и не вела приём учеников — из‑за нехватки средств или отсутствия педагогов. Без иронии: порой у местных властей хватало денег лишь на вывеску с надписью «Школа».
Устав также прописывал, как должна выглядеть школа изнутри: с доской и мелом, с расписанием уроков, с классным журналом, библиотекой и даже специальными кабинетами для занятий математикой и естественными науками. Впервые в массовом порядке в российских школах стали использовать наглядные средства: ученикам показывали карты, таблицы, образцы, чтобы знания опирались на зримые примеры. Это похвальная забота о детях, когда императрица не тратит деньги из царской казны.
В уставе были и другие добрые начинания, но без серьезного и стабильного финансирования они выглядели как пожеланий или благие намерения.
Но есть и безусловный плюс — в реформе впервые закрепили чёткие требования к учебным программам, так что обучение выстраивали не на усмотрение учителя, а по единым минимальным стандартам. В первом классе ребёнок осваивал азы: учился читать и писать, постигал основы христианского закона и первые правила грамматики. Дальше нагрузка планомерно росла: к базовым предметам добавлялись арифметика, рисование, география и история. В старших классах акцент смещали с заучивания на осмысление: школьников специально тренировали формулировать мысли и писать сочинения — навыки, которые реально пригождались в жизни, а в Главных училищах к этому набору добавляли ещё и иностранные языки.
Другая причина, что реформа была обречена на провал — это подготовка педагогического состава. Мне нравиться формулировка из одного учебного пособия: система подготовки учителей не успевала за масштабами реформы. Тут как говориться: дела опережали успех.
Главным центром подготовки педагогического состава стало Учительская семинария при Главном народном училище в Петербурге. Туда набирали способных студентов из духовных семинарий и из Славяно‑греко‑латинской академии, а затем лично «доводили» до уровня учителя. Руководил этим процессом сам Фёдор Янкович де Мириево. В семинарии одновременно могли учиться до 100 человек, и именно её выпускники распределялись по новым училищам. Выпускники семинарии не только учили детей, но и фактически служили базой для подготовки кадров для Малых училищ: они на местах наставляли новичков, показывали методику, помогали составлять планы. Так формировался «второй эшелон» педагогов без отдельного долгого обучения.
Проблема скрывалась в том в Уставе не был определен статус учителя как служивого человека, а это означало, что у него нет привилегией, нет пенсии и многое чего. Педагог вроде бы становился частью государственной системы, но не получал от неё никакой социальной опоры. Его положение оставалось зыбким: жалованье часто задерживали или выплачивали не в полном объёме, жильё не предоставляли, а любые конфликты приходилось решать без поддержки сверху. В результате даже те, кто искренне хотел работать, нередко уходили из профессии, а приток новых кадров серьёзно снижался.
Со временем выпускников столичной Учительской семинарии стало явно не хватать для всех главных училищ, а в малых нередко преподавали люди с минимальной подготовкой, в том числе выпускники духовных семинарий или даже ссыльные.
Представьте, Вы — пилот «Формулы‑1», стоите на старте, но вам забыли залить бензин. Каковы ваши шансы на победу?
Эта история показательна: смещение акцентов на западные образцы нередко носило поверхностный характер — копировались внешние формы, а не суть институтов. В таком неустойчивом состоянии школьное образование пребывало два десятилетия: школы то открывались, то закрывались, то вновь возобновляли работу, а учителя, не видя перспектив и стабильности, уходили из школ в репетиторство.
При Екатерине II также был закреплен курс, что дети крепостных крестьян не имели доступа к государственной системе образования, однако могли получать начальные знания в церковно-приходских и монастырских школах. Кроме того, отдельные помещики по собственной инициативе организовывали обучение прямо в своих имениях. Чаще всего это диктовалось хозяйственными соображениями.
Общий курс императора Павла I был направлен на пересмотр наследия матери: часть просвети-тельских акцентов смягчили в пользу порядка, иерархии и служебной пользы. Власти усилили надзор за частными учебными заведениями и иностранными учителями: требовалось подтверж-дение квалификации и благонадёжности, чтобы ограничить «вольнодумство» и обеспечить соответствие воспитания монархическим и религиозным ценностям. Именно, к концу XVIII века в Россию через образование началась внедряться западная либеральная «повесточка«.
К началу правления молодого императора Александра I российская образовательная система представляла собой архаичную структуру различных школ, училищ и гимназий, не имевшую чёткой системы управления. Чтобы хоть как-то упорядочить сферу образования, указом от 8 (20) сентября 1802 года было учреждено Министерство народного просвещения.
24 января (5 февраля) 1803 года императором был утвержден «Предварительные правила народного просвещения», являющая образовательной доктриной империи: впервые создавалась единая, взаимосвязанная система — от начального до высшего звена. Документ заложил иерархическую структуру системы обучения: он предусматривал четыре ступени учебных заведений — приходские училища (одноклассные); уездные училища (трёхклассные) — по одному в уездном городе; гимназии (семилетние) в губернских городах и университеты. Страна делилась на шесть учебных округов, каждый из которых возглавлял попечитель, а центром округа выступал университет. Так появилось ещё пять университетов: в 1802 г. — Дерптский, в 1803 г. — Виленский, в 1804 г. — Харьковский и Казанский; а открытый в 1804 г. Петербургский Педагогический институт был преобразован в 1819 г. в Санкт-Петербургский университет.
Ключевых принципов реформы — преемственность программ (чтобы выпускник одной ступени мог продолжить обучение на следующей). Это не унификация учебных программ, а лишь набор требований (в реальности, пожеланий) к дисциплинам:
-
в приходских училищах обучали Закону Божьему, чтению, письму и основам арифметики;
-
в уездных училищах изучали грамматику, географию, историю, геометрию и естественные науки;
-
в гимназиях преподавали иностранные языки, логику, математику, физику, историю, географию и другие науки.
Скажем так: при создании этих документов использовались лучшие идеи с Запада, но они были адаптированы под российские реалии. Поначалу Россия даже опережала некоторые европейские страны в отдельных начинаниях. Например, к началу XIX века в России (а в Европе — несколько позже) наметился переход к масштабной подготовке профессиональных педагогов.
Именно при Александре I систематическая подготовка педагогов для различных образовательных учреждений стала предметом повышенного внимания. Причина, по которой царь сломя голову бежал впереди Европы, что не вполне свойственно для русских монархов — заключалось в следующем. После наполеоновских войн и заграничных походов русской армии в обществе, в том числе среди части дворян, распространились вольнодумские, либеральные идеи. Власти стали опасаться, что такие настроения могут подпитывать, в том числе через образование. Поэтому одной из задач стало не просто открыть больше школ, а контролировать образовательный процесс и готовить педагогов, которые разделяли бы официально одобряемые ценности.
В Уставе учебных заведений 1804 года учителей приравняли к государственным служащим, но не всех сразу и не на равных условиях. Преподаватели получали классный чин согласно Табели о рангах: старшие учителя гимназий — 9‑й класс, младшие — 10‑й, учителя уездных училищ — 12‑й. Это означало, что они официально входили в систему государственной службы и могли продвигаться по карьерной лестнице.
Учитель, проработавший 25 лет, мог рассчитывать на пенсию в размере половины жалования — для той эпохи это была серьёзная социальная гарантия.
При этом не стоит идеализировать ситуацию: формальный статус не решал бытовых проблем. Жалованье уездного учителя оставалось скромным, жильё зачастую не предоставлялось, а в отдалённых местностях гарантии нередко нарушались — на бумаге права были, а на деле их соблюдение зависело от местной администрации.
Если ещё при Павле I лишь мизерный процент дворян был максимум обучен чтению и грамоте, и даже состоятельные родители не видели причин тратить деньги на обучение своих чад, то начиная примерно с 1805 года обучение дворян в государственных учебных заведениях приобрело характер добровольно-принудительно-обязательного: от них ожидали не только освоения наук, но и усвоения определённых нравственных установок. В образовательном процессе особое внимание уделялось воспитанию чувства долга, патриотизма, преданности императору, а также критическому отношению к западным либеральным идеям. Сам процесс можно отчасти сравнить с программой ликвидации безграмотности при большевиках, но речь шла лишь об одном сословии и в гораздо меньших масштабах.
Именно всплеск творчества русских писателей в XIX веке, благодаря которому классическая русская литература столь богата и заняла достойное место в мировой литературе, был во многом обусловлен изменениям в сфере образования, в том числе тем, что дворян стали загонять учиться буквально «из-под палки». Щеголять без акцента на французском, немецком или английском языках стало признаком образованности.
О том, что некоторым родителям дворян было нелегко с обучением своих чад, можно судить по биографии Аракчеева — верного «пса» императора, который немало дел натворил в сфере образования. Аракчеев получил начальное образование у сельского дьячка: изучал русскую грамоту и арифметику, причём к математике испытывал особую склонность. Позже отец решил дать сыну военное образование и повёз его в Санкт-Петербург, чтобы определить в Артиллерийский и инженерный шляхетный кадетский корпус. При зачислении нужно было внести плату, и семье пришлось нелегко: по некоторым свидетельствам, они даже просили милостыню, а часть средств помогла собрать знакомая.
Но вернемся к Александру I, к концу жизни он утратил интерес к каким-либо реформам, а в его окружении стали преобладать сторонники закручивания гаек. Устав почти без изменений просуществовал до 1835 года тогда, как только на германских землях за это время прошли четыре образовательных реформ.
«Усталость» от реформ передалась Николаю I: царь в духе сегодняшней современности решал вопросы — запретом. Со времен римлян, когда власть не могла не хотела решать какой-то социальный запрос, то она запрещала любые формы его выражения. Существующая система образования приняло замкнутый сословный характер: приходские школы для крестьян; уездные училища для детей купцов, ремесленников и других городских обывателей; гимназии для детей дворян и чиновников.
Невзирая, на сословные ограничения, образование все равно оставалось социальным лифтом — позволяло перейти из одного сословия в другое. Это понимали все — от крепостного до бедного дворянина. Поэтому в сельской местности и малых городах, заметно возросла роль церковных школ. В то время даже существовало негласное правило: хотите школу в деревню — собирайте денег на церковь и стройте её. Если раньше на целую округу из нескольких деревень приходилась одна церковь, то со второй половины XIX века ознаменовался строительством церквей — строили, чуть ли не в каждой деревни. Теперь сельский священник уже не воспринимался как представитель самой бедной части духовенства — на фоне бедствующей массы деревенского населения он зачастую выглядел довольно зажиточным.
Такое состояние в образовании могло существовать вечно, но «ничейное поражение» в Крымской войне, которая на протяжении нескольких лет умножала царскую казну на ноль, вынудило следующего императора, Александра II, пойти против устоявшейся системы. Последующие реформы образовательных учреждений следует рассматривать в контексте отмены крепостного права и последующих либеральных реформ.
В современной России в общественное сознание не просто внедряют, а буквально вбивают кувалдой миф о том, что реформы, начиная с Александра II и вплоть до революции 1917 года — величайшее благо для страны. Сегодня некоторым людям приятна мысль, что зарождающий капитализм в России должен был привести её к процветанию, а лидерство в авиации, космосе, электронике могло быть достигнуто и при царе. Но по злой воле (хотя для верующего человека нет такой воли — есть только одна воля…), «почему-то» всё пошло не так! Современные либералы или те, кто себя к ним не относит, но ратует за свободы, права и прочие светлые идеалы, — сознательно игнорируют неудобную правду, лишь бы не рушились их привычные представления. Они восхищаются определёнными историческими условиями, напрочь забывая, что для простых людей того времени эти условия были попросту невыносимы. Сложившаяся в стране ситуация доводила народ до открытого сопротивления. Историческая правда, заключается в том, что условия, на которых была проведена отмена крепостного права, а также последующие реформы, заложили ту самую социальную и экономическую бомбу, которая впоследствии способствовала разрушению государства. Александр II, как все Романовы, не замечали людей, и ломала всё через колено. Отсюда и истоки симпатии современных политиков и чиновников к Романовым: ведь подход династии — делать так, как выгодно власти, и не замечать простых людей — кажется им до боли знакомым.
Вернемся к Александру…
Александр II не был противником либеральных идей как таковых: при нём провели целую серию «Великих реформ» (судебную, земскую, военную, реформу образования). Но он оставался самодержцем и делал ставку на управляемую модернизацию: перемены должны были укреплять государство, а не подрывать его основы. Поэтому либеральные настроения допускались ровно до тех пределов, где они не угрожали самодержавию.
Успех отдельных реформ породил у Александра II и его преемников иллюзию, будто можно перевести страну на капиталистические рельсы, сохранив при этом главную феодальную надстройку — самодержавие. Но как обычно бывает в России, царю не повезло с народом.
Во-первых, самым слабым звеном реформ оказалось дворянство. Вместо того чтобы стать локомотивом модернизации и примером адаптации к новым экономическим реалиям, большая часть сословия предпочла держаться за остатки прежних привилегий и привычный уклад жизни. Дворянство восприняло отмену крепостного права как личную трагедию и несправедливость. Вместо инвестиций в агротехнику, механизацию и обучение управляющих они зачастую тратили выкупные платежи на поддержание прежнего уровня роскоши либо просто проживали средства, не задумываясь о долгосрочной перспективе. В результате значительная доля помещичьих име-ний постепенно разорялась, а земля уходила либо к более предприимчивым слоям общества — купцам и зажиточным крестьянам, либо дробилась и теряла хозяйственную целостность. Дворянство не сумело взять на себя роль просвещённой элиты, способной вести общество вперёд. Хотя отдельные представители сословия действительно становились сторонниками прогресса, общая масса дворянства демонстрировала консерватизм и нежелание участвовать в масштабных общественных преобразованиях. В земствах, призванных стать площадкой для местного самоуправления и решения насущных проблем, дворяне нередко блокировали инициативы, направленные на улучшение жизни крестьян, опасаясь утраты своего социального доминирования.
Кроме того, в сфере образования дворянство всё чаще вытеснялось выходцам из разночинцев. Вместо того чтобы возглавить движение за распространение грамотности и развитие школ, значительная часть дворянства смотрела на эти процессы с подозрением, видя в них угрозу устоявшемуся порядку.
Вероятно, чеховских «вишнёвых садов» было куда меньше, если бы дворянство не превратилось в сословие-паразит. Причина этого праздного и беззаботного поведения являлась вера, что крепостное право и упраздненные привилегии дворянства восстановят. Что ж, вера у нас в стране не запрещена.
Во-вторых, власть просчиталась в отношении крепостных крестьян. Предполагалось, что, получив минимальный земельный надел, крестьяне будут вынуждены отправлять часть семьи на заработки в город. Но результат оказался противоположным: крестьяне ещё крепче держались за свои наделы. В итоге промышленность не получила ожидаемого притока рабочей силы, а деревня осталась перегруженной «лишними руками» при острой нехватке земли. Лишь к 1880-м годам заметно вырос приток рабочей силы в города, но этот рост был следствием тяжёлых и во многом разрушительных процессов в деревне — деревня умирала. И это не просто метафора: деградация сельской жизни становилась всё более зримой. Если в начале XIX века русские художники запечатлевали деревню как живой, наполненный трудом и бытом мир — с пасущимися коровами, с курами и гусями, крестьянами за работой, уютными дворами, то к концу столетия в искусстве всё чаще возникали иные образы: опустевшие улицы, покосившиеся избы, безлюдные просторы, выдержанные в тусклых, серых тонах. Такие картины (вроде полотен передвижников) отражали реальную социальную драму: люди покидали родные места, потому что оставаться становилось невыносимо.
Приток сельского населения в города опережал возможности городской инфраструктуры, и это превращало крупные населённые пункты в зоны повышенного риска голода. В результате голод в городах царской России имел иной характер, чем в деревне: если в сельской местности люди страдали от прямого отсутствия хлеба из-за неурожая, то в городах бедствие было вызвано сочетанием нищеты, безработицы и неспособности городской системы обеспечить базовые потребности стремительно растущего населения. Именно эта «городская бедность» становилась питательной средой для социальной напряжённости и массовых протестов в начале XX века.
Циркуляр о кухаркиных детях
Обсуждать образовательные реформы при Александре III и не пройти мимо этого…не удержаться от того, как «пнуть» этим аргументом современных монархистов — не возможно, а их реакция порой стоит дороже любого аргумента.
Эта история — не просто управленческая ошибка. В этом документе запечатлён «дух того времени». С другой стороны, он служит ярким примером того, как возле царей появлялись люди с сомнительными знаниями и разрушительными намерениями. Я бы даже сказал, что у этой истории есть некая аналогия с сегодняшним днём, когда подчиненных выбирают по преданности, но по какому-то недоразумению требуют от них быть умными.
Многие крестьянские семьи, перебравшись в город, стремились дать образование своим детям, чтобы дать детям шанс на лучшую жизнь. Страх перед «новыми людьми» заставила власть действовать. Главным идеологом нового курса стал Константин Петрович Победоносцев — обер-прокурор Святейшего Синода и воспитатель Александра III. Его формула была проста и страшна: «подморозить Россию». Заморозить политику, заморозить печать и — самое главное — заморозить образование. Потому что именно оттуда, из гимназий и университетов, по мнению консерваторов, лезла революционная зараза. Победоносцев был представителем того политического православия, которое в XVII веке сожгло в срубе Аввакума, в XVIII гноило в тюрьмах архиереев, имевших наивность думать, что церковь имеет какое-то «самостоятельное» существование, а в конце XIX мелкой травлей травило философа Владимира Соловьева — единственного «православного«, которого молодежь не считала жуликом.
Идея опиралась на воззрения Победоносцева: он и император видели в разночинцах и студентах движущую силу революционного подъёма, поэтому хотели ограничить «социальное лифтёрство». Ему были нужны верные слуги престола, а не «умники», читающие запрещённые книги. Таким образом, под влиянием Победоносцева император Александр III дал поручение министру просвещению Ивану Делянову, как «подморозить» образование в России. Иван Делянов — как и Победоносцев, в молодости слыл либералом, но к 1880-м годам превратился в послушного проводника охранительного курса. 18 июня (1 июля) 1887 года министр просвещения Делянов представил императору секретный доклад. Он представил не закон и не указ, а циркуляр — внутренняя инструкция для директоров гимназий, не предназначенная для публикации.
Что предлагал министр? Изначально — ввести прямой сословный запрет: допускать в гимназии лишь детей дворян, духовенства и купцов первой гильдии. Однако Александр III, ознакомившись с проектом, счёл такие меры «несвоевременными и неудобными». Император понимал, что чересчур жёсткий запрет способен вызвать ненужный общественный резонанс. Тогда Делянов смягчил формулировки и вот тут появилась та самая фраза, которая обессмертила его имя:
«…гимназии и прогимназии освободятся от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детям коих, за исключением разве одарённых гениальными способностями, вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию».
Аргумент был не столько сословный, сколько «бытовой». Делянов писал, что у бедных родителей нет возможности обеспечить детям «правильный домашний надзор», а значит, такие ученики приносят в гимназии «дурное направление» и подрывают дисциплину. Император Александр III наложил резолюцию:
«Нахожу соображения сии весьма основательными».
Циркуляр ушёл в гимназии с грифом «секретно».
До и после циркуляра главным фильтром получения образования были деньги (как современно). Гимназическое образование было платным, и плата со временем только росла. Семья кучера или прачки попросту не могла позволить себе такие расходы. Поэтому циркуляр лишь официально закрепил то, что и так действовало на практике: экономический фильтр уже отсекал детей из низших сословий. Но по-настоящему сокрушительным ударом для ребят из бедных семей стал отказ от подготовительных классов при гимназиях. Их закрытие фактически перекрыло путь к образованию для тысяч способных детей — ведь без базовой подготовки поступить в гимназию было почти невозможно.
Но тут возник парадокс «кухаркиных детей».
Несмотря на все запреты, доля выходцев из низов в гимназиях и университетах продолжала расти. К 1898 году среди студентов было уже до 48% тех самых «кухаркиных детей». Причины, по которым так происходило:
Во-первых, индустриализация требовала грамотных кадров — инженеров, техников, управленцев. Дворянство не справлялось с этой задачей: оно вырождалось, беднело и не успевало заполнять растущие вакансии.
Во-вторых, земства и частные благотворители создавали альтернативные пути — ремесленные и коммерческие училища, куда доступ был свободнее.
В-третьих, сами гимназические директора на местах часто саботировали циркуляр. В маленьких городах «благородных» детей было мало, и гимназии рисковали просто опустеть. Министерство завалили просьбами о смягчении правил.
Но главный ущерб циркуляр нанёс моральный: фраза «кухаркины дети» стала клеймом, симво-лом презрения государства к простому народу. Каждый разночинец, пробившийся в гимназию вопреки запретам, знал: власть считает его человеком второго сорта и платил ей той же монетой.
Капиталист ‑ самодержец Николай II
Царствование династии Романовых отличалось одной особенностью: каждый её представитель создавал политические, социальные и экономические проблемы, которые по наследству переходили к следующему правителю. Тот либо не спешил их решать, либо решал так, что порождал новые, не менее сложные трудности — и передавал их дальше. Император Николай II принял оригинальную тактику — он вообще игнорировал «всё звонки» и «набаты в колокола«. Николай II, как и его предшественники, не понимали, почему образование в их стране всё никак не желало становиться тихим рассадником покорности, а вместо этого упорно плодило эту самую «революционную заразу«. Российская статистика, проводимая аж с 1802 года, никак им не подсказывала её причины. Как и сегодня, чем сильнее власть пыталась оседлать капиталистические процессы, тем больше она в социальных процессах пыталась разглядеть духовно-религиозный упадок населения.
Любой современный охранитель может оперировать цифрами, что при Николае II темпы роста экономики были впечатляющими, и с гордостью тыкать в проценты прироста, будто это само по себе доказывает мудрость правления. Да, экономика росла, но росла она в очень специфической логике: параллельно ширилась сеть казённых заводов, множились государственные заказы, и крепла инфраструктура, которая, по сути, работала не столько на народ, сколько на поддержание самодержавной машины.
Ирония ситуации в том, что вся эта бурно растущая экономика, со всеми её стальными рельсами, доменными печами и верфями, в конечном счете, трудилась на одного главного «капиталиста» страны — самого императора Николая II. Ведь именно корона контролировала ключевые отрасли, распоряжалась ресурсами и задавала приоритеты: не ради свободного рынка, а ради устойчивости самодержавия. Получается такой парадоксальный капитализм наоборот: страна напряжённо наращивала производственные мускулы, чтобы обслуживать не общество, а трон. Сегодня предлагают гордиться этим как высшим достижением эпохи.
При Николае II с образованием толком не знали, что делать — будто стояли перед распахнутой дверью в современность и крестились на пороге, не решаясь ни войти, ни закрыть её. Отставание было настолько серьёзным, что даже копирование «западных» образцов не создавало иллюзии современности.
К началу XX века Россия подошла с катастрофическим дефицитом образования. Что скрывается, за этой обтекаемой формулировкой? Пока Европа вводила всеобщее начальное обучение, империя искусственно сжимала социальные лифты. Сравните сами:
Пруссия — всеобщее начальное образование с 1819 года.
Англия — бесплатные школы для всех с 1870 года.
Франция — всеобщее светское образование с 1881 года.
Япония — всеобщее начальное обучение с 1872 года.
Россия — с 1918 год.
Многие могут на гуглить об Акте от 3 мая 1908 года, который ошибочно выдают за всеобщее образование начального образования в России. Но этот документ не вводил всеобщую обязательность начального обучения. Закон назывался «Об отпуске 6900000 рублей на нужды начального образования». Его суть — резко увеличить госфинансирование: эти деньги шли на постройку школ, оборудование, оплату учителей. А вот законопроект «О введении всеобщего начального обучения» (который как раз закреплял обязательность) долго болтался в Думе и в итоге был отклонён Государственным советом в 1912 году.
Но даже по задумке, закон не закреплял обязанность детей ходить в школу, а лишь создавал условия для возможности учиться, система не работала как «всеобщая».
Один из главных камней преткновения — статус церковно-приходских школ. Часть депутатов и общественности настаивала, чтобы сеть была единой и последовательной, нужно включить церковно-приходские школы в общую систему под эгидой Министерства народного просвещения, но руководство Синода активно противилось. В итоге споры затянули реализацию, а в 1912 году из-за этих разногласий Госсовет и отклонил итоговый проект.
В земских губерниях к началу XX века сельская школа вроде как перестала быть экзотикой: земства так рьяно взялись за просвещение, что к 1915 году в 43 губерниях наплодили аж 43 тысячи земских училищ — это целых 58 % всех сельских школ. Рост и правда впечатлял: с 9 тысяч в 1880‑х до более чем 40 тысяч к 1913-му. Прямо расцвет народного образования, если не смотреть на то, что учиться всё равно ходила лишь треть деревенских детей. А вот в неземских губерниях (Сибирь, Урал, степи) картина была куда «веселее»: никакой системной заботы о просвещении, школы открывались по остаточному принципу — в основном казённые да церковно-приходские, а содержать их чаще всего приходилось самим крестьянам. На Урале, скажем, светская школа в деревне была такой редкостью, что её можно было смело заносить в Красную книгу.
И вишенка на торте: общие проблемы, которые объединяли обе модели. Квалифицированных педагогов не хватало так отчаянно, что нередко учителем становился человек с начальным образованием, а то и вовсе дьячок «за неимением лучшего». В дореволюционной России сельский учитель был такой редкостью, что встретить его в деревне считалось почти чудом. Школы ютились в тесных и промерзающих помещениях, учебный год был короче, чем хотелось бы, а многие крестьяне по старинке считали, что ребёнку в первую очередь надо помогать в хозяйстве, а не сидеть над букварём.
Когда говорят, что в 1913 году 73 % призывников были грамотными, невольно вспоминаешь: зачастую грамотным считали того, кто мог лишь написать свою фамилию. Обучение в церковно-приходских школах веками почти не претерпевало изменений. Возможно, такой уровень знаний был приемлем для XVIII века, но для XX века он выглядел откровенно недостаточным.
Самое поразительное сделали оценки немцы в лагерях для военнопленных. В начале 1916 года, когда в лагерях начали активно организовывать обучение (в том числе при участии немецкого отделения YMCA), сотрудники столкнулись с фактом: от 75 до 85% русских пленных были неграмотны. Именно поэтому пришлось срочно печатать и бесплатно распространять в лагерях русские азбуки – без них наладить обучение было невозможно.
Позже, уже после возвращения части пленных в Россию (в 1918-1919 годах), Центральная коллегия по делам пленных и беженцев провела выборочные опросы. По их данным, среди тех, у кого удалось зафиксировать образовательный уровень, около 77% в разной степени владели грамотой, а примерно 20% так и остались неграмотными.
Что важно: сам факт плена стал для многих шансом учиться. В крупных лагерях не только учили читать и писать — для тех, у кого уже было начальное образование, организовывали уроки математики, агрономии, немецкого языка, проводили лекции и литературные чтения. Люди проявляли инициативу: в письмах в благотворительные организации просили выслать учебники — кто-то хотел подготовиться к сдаче экзамена на гражданский чин после возвращения, кто-то просто стремился «дополнить свои знания». Правда, был и момент принуждения: встречаются свидетельства, что неграмотным прямо говорили: «неграмотные в Россию не отправятся».
К 1914 году в Российской империи насчитывалось 123 745 начальных учебных заведений, из них: 80801 ведомства Министерства народного просвещения, 40530 ведомства православного исповедания и 2414 других ведомств.
Власть продолжала использовать образование как сословный инструмент, поэтому результат последующих событий был вполне предсказуем.
Долой царя – самодержца!
У большинства читателей период Временного правительства окружён большими пробелами в знаниях, путаницей и множеством мемных стереотипов, которые упрощают и искажают общее представление о событиях. Многие, самостоятельно изучая историю, нередко попадают в ловушку упрощённых причинно-следственных связей. Разобраться в тех событиях крайне сложно, если не пытаться понять личную мотивацию их участников. Дело в том, что в этот период некоторые активные участники событий меняли свои взгляды и позиции: от умеренных к реакционным и наоборот. При этом важно учитывать, что мотивы людей нередко задают направление причин, а каждое следствие не становится конечной точкой, оно само способно породить новые причины и запустить следующую цепочку событий.
Если в браузере задать вопрос: «Какие реформы проводились в сфере образования в период Временного правительства?», то в ответах наверняка встретите, что Временное правительство и общественные комитеты подготовили десятки проектов о преобразовании системы образования и науки, начиная от отмены сословности, общедоступной сети школьного образования и до создания новых учреждений высшего образования, но реализовать их почти не успели.
А кто помешал? Ну, конечно же большевики, они же свергли Временное правительство и разогнали Учредительное собрание. Некоторая группа людей заканчивает свои поиск истины, так как нашли подтверждение своих убеждений о «злых коммунистах». Но более пытливые, изучая современные трактовки событий февраля 1917 года, сталкиваются с двойственностью в их понимании. Во многом она связана с тем, что сегодня нередко стремятся переосмыслить или даже приглушить советскую интерпретацию: согласно ей, в феврале революционный процесс развивался сразу по двум противоположным векторам. В новых версиях нередко рисуют картину единого вектора развития революционного процесса, который будто бы был прерван октябрьскими событиями, а в реальности был прерван один из двух, а другой стал продолжением Октября. При этом важно помнить: в февральской революции большевики не играли организующей роли — они не координировали восстание и во многом оставались сторонними наблюдателями.
Первый вектор революции начал складываться из событий 23 февраля (8 марта) 1917 года: в городе прошли массовые демонстрации и митинги, приуроченные к Международному женскому дню. Женщины-работницы вышли с требованиями хлеба и прекращения войны, а дальше к ним стали присоединяться рабочие других предприятий.
Столичная буржуазия подошла к этому дню очень основательно. В её преддверии прошли следующие события. Ещё 18 февраля началась крупная забастовка рабочих Путиловского завода — они требовали повышения зарплаты из-за роста цен. 22 февраля администрация закрыла завод, что оставило без работы тысячи человек. Но самое главное: по городу пошёл слух о введении хлебных карточек. Он породил убеждение, что хлеба станет мало, а главное — он подорожает. Карточная система даст булочным возможность взвинтить цены, поэтому многие пекари на фоне этих слухов сократили объёмы выпечки. Это лишь усилило ощущение нехватки хлеба и сделало перебои с ним более ощутимыми. Иными словами, крупная и мелкая столичная буржуазия сделала всё, чтобы в этот день на улицах оказалось как можно больше недовольных людей — кто на митингах, кто в очередях.
24 февраля забастовка стала всеобщей: в ней участвовали десятки тысяч рабочих, улицы заполнились колоннами демонстрантов. Лозунги быстро вышли за рамки экономических требований: звучали призывы «Долой самодержавие!», «Долой войну!».
Председатель Совета министров князь Николай Голицын, немедля доложил императору и предложил воспользоваться ситуацией и приостановить работу Думы и Государственного совета до апреля. Николай II подписал указ о прекращении заседаний Государственной думы 25 февраля (10 марта) 1917 года. Немалую роль в развитии государственного кризиса сыграла мягкая натура Николая Голицына и его склонность избегать конфликтных ситуаций — это привело к недостаточной решительности и не позволило предложить действенный выход из создавшейся ситуации. Через четыре дня министры царского Правительства просто разбежались.
25 февраля император, находясь в Ставке (Могилёв), направил телеграмму командующему Петроградским военным округом генералу С.С. Хабалову:
«Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжёлое время войны с Германией и Австрией»
То есть ставка была на силовое подавление.
26 февраля по приказу командующего Петроградским военным округом генерала Хабалова части гарнизона получили распоряжение пресекать демонстрации силой. В ряде районов (в частности, на Знаменской площади, у Казанского собора, на Невском проспекте) солдаты и полиция открыли огонь по толпе. Были убитые и раненые. Ключевым моментом событий: стреляли не присланные издалека элитные части, а солдаты столичного гарнизона — в основном новобранцы, запасные батальоны и учебные команды, расквартированные прямо в Петрограде. Многие из них сами были выходцами из рабочих семей, а часть — мобилизованные рабочие, которых в военное время направляли в запасные части. Поэтому стрельба по демонстрантам воспринималась ими не как «наведение порядка», а как насилие против «своих».
Уже вечером 26 февраля в казармах начались волнения: солдаты обсуждали увиденное, возмущались приказами, нарастало чувство отчуждения от офицеров. К этому добавлялись и бытовые факторы — конкретные, «земные» причины, а не только абстрактные лозунги: тяжелые условия службы и быта, отсутствие доверия к командованию, информационный вакуум и слухи.
Утром 27 февраля унтер-офицер Тимофей Кирпичников (очень интересна у него история жизни, очень рекомендую с ней ознакомиться) поднял учебную команду 4-й роты Волынского полка: солдаты отказались выходить на подавление демонстраций, арестовали офицеров (ну как арестовали, немножко убили) и вышли на улицы. Это стало примером для других частей. Вслед за Волынским на сторону восставших перешли: Преображенский полк (частично), Литовский полк, Павловский полк (особенно известен его резкий переход и участие в штурме Арсенала), другие подразделения столичного гарнизона. Солдаты не просто «не стреляли»: они начали активно помогать восставшим — освобождали арестованных, захватывали полицейские участки, брали под контроль мосты и вокзалы. К полудню 27 февраля гарнизон Петрограда фактически перестал быть опорой власти.
Петроградский Совет начали создавать днём 27 февраля по инициативе социалистов (меньшевиков и эсеров). Рабочие и солдаты стали избирать делегатов, а к вечеру в Таврическом дворце прошло первое заседание, и был избран Исполком во главе с Н.С. Чхеидзе. Позже к рабочим депутатам присоединились представители солдат — так он стал Советом рабочих и солдатских депутатов. Новая власть в лице Советов рабочих и солдатских депутатов взяла на себя все функции управления в столице.
Переход ситуации развивался так стремительно, подобно эффекту «снежного кома». Власти не смогли изолировать бунтующие части или оперативно ввести в город надёжные подразделения. К тому же в столице отсутствовал единый авторитетный центр управления, способный удержать контроль.
Вечером 27 февраля министры Царского правительства, не дожидаясь согласия Николая II на отставку, разбежались. В тот же вечер в Таврическом дворце собрались некоторые депутаты распущенной Государственной думы и создали Временный комитет Государственной Думы. Его возглавил Михаил Родзянко. Ключевым мотивом было стремление не допустить окончательного распада власти в условиях хаоса и не уступить её новому Совету, который в тот же день начал оформляться в тех же стенах. Комитет не столько провозглашал новую власть, сколько пытался собрать рассыпавшуюся систему: назначал комиссаров, пытался наладить снабжение, держать связь с фронтом и одновременно искал способ договориться с императором. Его сила была в узнаваемом статусе — Дума оставалась единственным институтом с хоть какой-то общественной легитимностью. Именно это позволило комитету в считанные дни стать фактическим центром власти и затем выступить инициатором создания Временного правительства.
Второй вектор революции складывался вне прямой связи с Петросоветом. Ещё впервые дни событий в столице усилиями Главнокомандующего Северного фронта генерала Н.В. Рузского Николай II оказался в информационном вакууме — сведения о происходящем до него доходили в искажённом виде. Лишь к 27 февраля император начал осознавать реальную картину. По этой причине 2 (15) марта 1917 года в Псков, где располагался штаб Северного фронта, прибыл императорский поезд с Николаем II. После доклада о революционной ситуации в столице генерал Рузский стал убеждать Николая II отречься от престола так, по его мнению, можно было сохранить хотя бы остатки управляемости. Чтобы исключить риск ареста со стороны царской охраны с самого начала разговора генерал дал понять императору, что его позиция отражает мнение всего военного руководства. Поначалу Николай II пытался найти компромисс и вспомнил о предложении Родзянко создать «ответственное министерство», опирающееся на Думу. Однако военное руководство не собиралось отдавать управление страной Думе. Итог переговоров — отречение Николая II и за своего сына в пользу брата Михаила Романова.
Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал М.В. Алексеев разослал телеграммы командующим фронтами. В них он запрашивал их мнение о необходимости отречения Николая II. При этом формулировки в сообщениях фактически подталкивали к нужному выводу: в тексте прямо указывалось, что «обстановка, по-видимому, не допускает иного решения». Более того, Алексеев просил тех, кто разделяет эту позицию, срочно направить императору «верноподданническую просьбу» об отречении. К середине дня 2 марта ответы от командующих начали поступать в Ставку. Подавляющее большинство поддержало идею отречения — и эти телеграммы Алексеев передал в Псков. Особенно тяжёлым для Николая II стало письмо от великого князя Николая Николаевича, который «коленопреклонённо» умолял его отречься. Из Ставки также прислали проект манифеста об отречении. Именно этот шаг — сбор «мнения армии» — стал одним из ключевых факторов, повлиявших на решение императора.
В этот же день в штаб прибывают два депутата Государственной думы Александр Гучков и Василий Шульгин (вики, конечно, ещё тот источник, но всё равно рекомендую прочитать, забористая история жизни) со своим вариантом отречения. Но к моменту их приезда Николай II уже фактически принял решение: маятник истории качнулся без их толчка. Этот поворот застал депутатов врасплох: вариант с передачей престола Михаилу не вписывался в их планы и даже вызывал сомнения с точки зрения законности, ведь нарушался установленный порядок престолонаследия. Они-то, вероятно, всё ещё лелеяли мысль, что думское слово что-то весит, но реальность напоминала в духе «сколько дивизий у Государственной думы»: вес измерялся не проектами манифестов, а телеграммами командующих фронтами и давлением Ставки. В итоге думцы не столько навязали свой сценарий, сколько помогли упаковать уже свершившееся в приличные формулировки. Они оформили текст манифеста в приемлемой форме и забрали документ для обнародования. Так финальный акт отречения стал не столько плодом думского проекта, сколько компромиссом между волей императора и той самой политической реальностью, где решали не слова, а сила. После отречения, 2 марта 1917 года, Николай II записал в дневнике:
«…Кругом измена, и трусость, и обман!»
Надо отдельно отметить, что большинство генералов царской армии, такие как Рузский, Алексеев, Брусилов и другие, принадлежали к слою небогатых дворян либо к семьям, где статус и достаток достигались службой, а не наследным богатством. Отмена крепостного права особенно сильно ударила по таким семьям: они лишились основного источника дохода — труда крепостных и сословных привилегий. Это побуждало представителей подобных родов выбирать военную службу, которая позволяла сохранить социальный статус, получать стабильный доход и пользоваться служебными привилегиями. Ввиду этого многие генералы не являлись фанатами самодержавной монархии и считали её анахронизмом для XX века. У них не было ни капли сомнения, что самодержавие должно исчезнуть в небытие. При этом в генеральской среде бытовал расчёт иного рода: Петросовет можно было использовать как противовес «тыловым горлопанам» из Думы, пока армия держится в стороне от политики. После войны с немцами — с Советами можно будет разобраться старым способом — штыками, саблями и казачьими нагайками. Именно такая прагматичная, жёсткая логика во многом определяла позицию генералитета: не ради революции, а ради сохранения управляемости и продолжения войны.
Сразу после известия об отречении Николая II к Михаилу прибыли М.В. Родзянко, А.Ф Керенский, П.Н. Милюков и другие. Они прямо говорили: если он примет престол, его правление продлится, считанные часы и почти наверняка спровоцирует гражданскую войну на фоне продолжающейся революции. Керенский также намекал, что в такой обстановке за жизнь самого Михаила и его семьи никто не сможет поручиться. Михаил сдулся и в итоге принял решение не отказываться от престола формально, а отложить решение. 3 марта он подписал акт, в котором заявил: примет власть только в том случае, если такова будет воля народа, выраженная через Учредительное собрание. По сути, он переложил ответственность за судьбу монархии на будущий политический процесс, одновременно обезопасив себя от немедленного политического и военного поражения. Узнав об отказе Михаила (3 марта 1917 года), Николай II записал в дневнике:
«Оказывается, Миша отрёкся. Его манифест кончается четырёххвосткой для выборов через 6 месяцев Учредительного Собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость! В Петрограде беспорядки прекратились — лишь бы так продолжалось дальше».
2 (15) марта 1917 года по соглашению Временного комитета Государственной думы и Исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов было сформировано Временное правительство. Его создание стало своего рода политической игрой: так пытались придать правительству легитимный статус всенародного органа управления, опирающегося хотя бы на какую-то народную силу. Правительство возглавил князь Г.Е. Львов (его род вёл своё происхождение от Рюриковичей). В составе кабинета было 11 министров, и лишь один из них — А.Ф. Керенский — имел связь с Петроградским Советом: он был его представителем. В таком составе кабинет просуществовал до 5 (18) мая 1917 года.
Кризис спровоцировало неосторожное высказывание министра иностранных дел П.Н. Милюкова: в ноте союзникам от 18 (31) апреля, где он подтвердил готовность России вести войну до победного конца. Ещё с начала войны в обществе открыто говорили о том, что важнейшей целью России в войне является контроль над Босфором, Дарданеллами и Константинополем, прежде всего для обеспечения беспрепятствен-ного вывоза товаров за границу. Народ и солдаты на фронте восприняли заявление Милюкова как подтверждение, что война ведётся в интересах торгово‑экспортного капитала. На фоне усталости от войны и тяжёлого положения людей такая расстановка приоритетов выглядела особенно издевательской и вызвала массовые протесты. Они в итоге привели к отставке Милюкова и формированию коалиционного правительства.
Первое коалиционное правительство было сформировано 5 (18) мая 1917 года. Его возглавил князь Г.Е. Львов (он остался на посту министра-председателя и министра внутренних дел). Теперь из 13 министров — 6 занимали из Петросовета.
На заседаниях Временного правительства кипели споры, но всё чаще они сводились к разговорам о будущем, которое будто бы наступит само собой. Министры подолгу обсуждали, какие реформы проведут, но непременно после созыва Учредительного собрания, после определения формы правления, после того, как прояснится вопрос о новом монархе. Эти рассуждения звучали как оправдание бездействия: ключевые проблемы — земля, мир, власть на местах — откладывали «на потом», прикрываясь необходимостью дождаться легитимного решения. В глазах людей, которым нужно было решать насущные беды здесь и сейчас, такие дебаты всё больше напоминали пустые слова.
Провал Временного правительства не был делом рук одного «архитектора» — это итог перепле-тения противоречий, которые разные члены Правительства лишь усиливали. Кадеты, отстаивая союзнические обязательства и сдерживая радикальные перемены, казались массам оторванны-ми от реальности. Эсеры, напротив, пытались балансировать между ожиданиями крестьян и необходимостью сохранять управляемость, но их половинчатые решения — вроде откладывания социализации земли до созыва Учредительного собрания — подрывали доверие. В борьбе за влияние и в попытках удержать хрупкую коалицию кадеты и эсеры невольно «раскачивали лодку»: любые их шаги либо выглядели как бездействие, либо провоцировали новый кризис. Один из таких кризисов, последствия, которого впоследствии пришлось разгребать большевикам, был связан с нарастанием украинского вопроса. Здесь эсеры сыграли особую роль: украинские эсеры (УПСР) стояли у истоков Центральной рады и во многом определяли её курс. Их лидер Михаил Грушевский возглавил Раду, а сама партия продвигала идею автономии Украины в рамках федеративной России, совмещая социалистическую повестку с национальным движением. При этом внутри эсеровского лагеря не было единства: одни добивались лишь автономии, другие настаивали на полной независимости, и эти разногласия тоже вносили раскол в общую картину политического хаоса 1917 года.
После июльского кризиса (3-5 июля 1917 года) сформировали второе коалиционное Временное правительство во главе с Керенским, где представительство кадетов заметно сократилось, да и в целом число политических сил, готовых и способных взять на себя полноту ответственности за управление страной, становилось всё меньше. Ключевые вопросы: о земле, мире, форме правления — откладывали до созыва Учредительного собрания. Власти придерживались линии «надо подождать»: считалось, что только этот орган сможет законно определить будущее страны. В народе всё больше появлялись нотки, что всё достижения Февраля профукаем, и всё вернется на круги своя.
В августе 1917 года генералитет, ещё недавно свергнувши царя, решил наглядно показать, «кто в доме батька». Во главе с генералом Л.В. Корниловым эта сила попыталась жёстко навести поря-док: вернуть дисциплину в армию, обуздать Советы и передать управление страной военным. За лозунгами о «спасении Родины» скрывалась прямолинейная логика: если гражданская власть не справляется, порядок должен наводить тот, у кого есть сила. Однако попытка утвердить военную диктатуру провалилась: эшелоны не дошли до Петрограда, по пути солдаты были распропаганди-рованы большевиками и отказались продолжать движение. Мятеж не только не укрепил «твёрдую руку», но окончательно подорвал доверие к подобным решениям. Именно в эти дни ярко прояви-лись организаторские способности большевиков. Будучи самой малочисленной фракцией Петро-совета, они фактически в одиночку стали противодействовать корниловскому мятежу, в то время как другие партии оставались в бездействии. В глазах рабочих и солдат, уставших от пустых обещаний, большевики выглядели единственной силой, реально противостоявшей «генеральской контрреволюции». Провал мятежа и общий политический кризис заметно сдвинули настроения влево: многие беспартийные делегаты начали склоняться к радикальным позициям. К сентябрю 1917 года авторитет эсеров и меньшевиков рухнул, что неизбежно подорвало доверие к Временному правительству.
Переломным моментом стало 31 августа (13 сентября), когда Петроградский Совет принял большевистскую резолюцию «О власти»; вскоре её поддержал и Московский Совет. Резолюция требовала передать всю власть Советам и отказаться от коалиций с «буржуазными» элементами — это стало серьёзным прорывом и положило начало процессу, вошедшему в историю как «большевизация Советов». В течение сентября-октября большевики последовательно наращивали влияние. Они завоёвывали большинство в Советах крупных городов, в солдатских комитетах фронтов и в Центробалте. Важными вехами стали кадровые изменения: 17 сентября председателем Президиума Моссовета стал большевик В.П. Ногин, а 25 сентября Л.Д. Троцкий возглавил Исполком Петроградского Совета. Так Советы из оплота умеренных социалистов постепенно превращались в базу большевиков. К началу ноября они располагали уже примерно 90 % голосов в Совете.
Великий Октябрь
До этого вы прочитали прогревочный материал. Без него действия большевиков могут показаться чем-то из ряда вон выходящим. Но на деле всё укладывалось в логику того времени.
Советская школа, или о чём не учат в школе
Сразу после Февральской революции в Исполком Петросовета избрали всего нескольких больше-виков (например, А.Г. Шляпникова и П.А. Залуцкого), а 9 (22) марта 1917 года большевистская фракция оформилась официально — в ней было около 40 человек. Уже тогда большевики не боялись идти на открытый конфликт. Например, когда Петросовет в марте официально передал власть Временному правительству, большевики протестовали. Они активно вели собственную пропаганду, выдвигали радикальные лозунги (например, «Вся власть Советам!») и добивались перевыборов депутатов, чтобы усилить свои позиции.
Вплоть до августовских событий 1917 года, лозунги большевиков в глазах населения звучали пустыми и оторванными от реальности, поэтому партию большевиков воспринимали, как потешную фрик-партию. Скажем так, ситуация с большевиками в 1917 году была в несколько крат хуже, чем сегодня с партией КПРФ, но также плохо — не доверие и полный скептицизм о её способности.
25 октября (7 ноября) 1917 года в ходе Октябрьского переворота отряды Военно-революционного комитета взяли под контроль ключевые объекты Петрограда, а затем — Зимний дворец, где засе-дало Временное правительство. Министры были арестованы, а власть перешла ко II Всероссийс-кому съезду Советов, который сформировал новое правительство — Совет народных комиссаров (СНК) во главе с В.И. Лениным.
Ликвидация Временного правительства и переход власти не были одномоментными. Например, в Туле власть и так принадлежала большевикам — переворот лишь узаконил их позиции. Аналогично в ряде промышленных центров новая власть утверждалась довольно быстро. В Москве, напротив, с 27 октября по 2 ноября шли многодневные уличные бои между сторонниками Временного правительства и Советами. Во многих местах люди поначалу не до конца осознавали масштаб событий или были слишком утомлены чередой политических перемен, чтобы сразу сформировать чёткую позицию. В некоторых сибирских городах (например, в Кузбассе) весть об октябрьских событиях дошла с задержкой: оценить, кто именно пришёл к власти, было сложно. Многие просто не понимали, кто такие большевики и что это значит лично для них.
Надо отметить, что именно в эти дни сформировалась та самая формула государственного строя будущего СССР: власть на местах принадлежала Советам, которые не были изобретением большевиков (они существовали задолго до их появления), а вот руководящую роль этих Советов брала на себя Коммунистическая партия. Иными словами, партия выступала надгосударственной надстройкой. Поэтому сравнивать однопартийную систему СССР с многопартийной машиной капиталистических стран — значит не понимать сути. В капиталистической модели партии, по большей части декорация: их реальные рычаги минимальны, а набор «опций» для граждан сводится к иллюзии выбора. По сути, многопартийность — это практическая реализация принципа «разделяй и властвуй»: система намеренно дробит общество на группы, сталкивает их друг с другом и тем самым удерживает контроль. В СССР была одна партия, и она, по замыслу, должна выражать не капризы отдельных групп, а вектор всего общества.
Мало того в то время были Советы которые не подчинились большевикам. Например, Златоустовский городской Совет состоял в основном из эсеров. Когда большевики не получили одобрения своей резолюции о поддержке Совнаркома, они покинули Совет, попытались провести перевыборы, и снова проиграли. В итоге в марте 1918 года отряд красноармейцев из Челябинска разогнал Совет силой.
Ижевск — в конце мая и июня 1918 года большевики проиграли выборы в местный Совет, после чего просто разогнали его.
Владивостокский Совет отказался от сотрудничества с краевым комитетом Советов Дальнего Востока.
Повсеместно — разгоном неугодных Советов, перевыборами под давлением, исключением оппозиционных партий. 14 июня 1918 года ВЦИК официально исключил меньшевиков и правых эсеров из Советов. Там, где перевыборы не давали нужного результата, большевики не останавливались перед вооружённым разгоном и арестами депутатов. Получается любопытная картина: лозунг «Вся власть Советам!» на практике очень быстро превратился в «Вся власть тем Советам, которые подчиняются партии». Остальные переставали быть Советами – становились «контрреволюционными».
Не спешите упрекать большевиков: очень часто под вывеской Советов организовывались «кружки по интересам», которые использовали момент для решения своих локальных задач — вплоть до откровенного криминала. Вообще Советы вплоть до распада СССР были самым слабым звеном управления. Например, антибольшевистские силы хорошо освоили выборные технологии и буквально к 1924 году почти все Советы в сельской местности поголовно оказывались под кулацким влиянием, а в горбачевские времена Советы стали главной площадкой распространения антикоммунистических настроений. Для тех, кто не в курсе в Советы депутатов трудящихся мог избираться любой и для этого не требовался партийный билет! Но слишком далеко забежали вперёд.
Весь 1918 и 1919 годы Советы «очищались» от присутствия кадетов, эсеров и меньшевиков, что вело к унификации управленческой структуры. По мере укрепления центральной власти и рассылки ею декретов, распоряжений и инструкций местные Советы всё больше подстраивались под линию центра. Однако в первые месяцы после октября 1917 года палитра реакций была пёстрой. Чтобы понять, почему большевики не доверяли этому разнородному лагерю социалистов (кадетов, меньшевиков и эсеров), самостоятельно изучите историю Уфимской Директории — в ней кроются все ответы.
Это была небольшая короткая вводная в политическую ситуацию того времени, в рамках которой большевики учились взаимодействовать с местными Советами по всей стране.
Большевикам пришлось заниматься вопросами образования едва ли не с первых дней после революции. Забегая вперёд: поначалу они пытались подлатать существовавшую модель образования, но вскоре пришло осознание, что чинить тут нечего, систему надо сносить и выстраивать заново.
26 октября (8 ноября) 1917 года II Всероссийский съезд Советов образовал новое правительство — Совет народных комиссаров (СНК). В его состав вошёл А.В. Луначарский как народный комиссар по просвещению. Уже 29 октября он выступил с обращением, в котором сформулировал программу новой власти: создание всеобщей единой светской школы, демократизация обучения, ликвидация неграмотности.
9 (22) ноября 1917 года Декретом ВЦИК и СНК была учреждена Государственная комиссия по народному просвещению, которую возглавил А.В. Луначарский. Интересно то, что декрет не упразднял царское Министерство народного просвещения. Напротив, в тексте декрета было прямо сказано, что текущие дела должны идти «своим чередом через Министерство народного просвещения», которое должно было играть роль исполнительного аппарата при Государственной комиссии. Другим словами Государственная комиссия определяет политику и принципы, а старое Министерство продолжает вести рутинную работу, как технический аппарат, лишённый руководящих функций.
На практике, Министерство почти сразу перестало работать: чиновники, не признавшие советскую власть, объявили саботаж (так называемая «министерская забастовка»), помещения опечатали, архивы и делопроизводство оказались недоступны. Так что формально Министерство ещё существовало, а фактически — уже нет.
Тут следует отметить, что такое несерьезное отношение к декретам большевиков было обусловлено предстоявшими выборами в Учредительное собрание, которые состоялись 12-14 (25-27) ноября 1917 года (хотя в ряде округов выборы затянулись и прошли позже — в декабре 1917 года). Многие полагали, что после начала работы Учредительного собрания большевики исчезнут со своими декретами.
После Октября руководство Государственного комитета по народному образованию — общественного органа, созданного при Временном правительстве для разработки реформ школы, также отказалась сотрудничать с Советской властью. Поэтому 20 ноября (3 декабря) 1917 года выходит Декрет СНК «О роспуске Государственного комитета по народному образованию», как «ненужного» учреждения.
11 (24) декабря 1917 года вышло Постановление Наркомпроса «О передаче дела воспитания и образования из духовного ведомства в ведение Народного комиссариата по просвещению». Все учебные заведения духовного ведомства (церковно-приходские школы, учительские семинарии, духовные училища и семинарии, женские епархиальные училища, академии) передавались в ведение Наркомпроса — вместе со штатами, имуществом, зданиями, капиталами и ассигновками. Уже 12 декабря на места ушла телеграмма с требованием ускорить приём церковно-приходских школ. Стоит отметить, что это постановление не запрещало деятельность учебных заведений, а лишь переподчинило их из ведения Синода новому органу. Синод, как остальные, никак не отреагировал на это постановление.
23 декабря 1917 года (5 января 1918 года) принимается Декрет СНК «О введении нового правописания», вводящий реформу орфографии (исключение букв ять, фита, i; отмена твёрдого знака на конце слов; новые правила написания приставок и окончаний). Все правительственные издания должны были печататься по новым правилам с 1 января 1918 года, школам предписывалось переходить постепенно, начиная с младших классов. Принудительное переучивание взрослых не допускалось.
Учредительное собрание, открытое 5 (18) января 1918 года, отказалось признавать большевистские акты, в том числе «Декрет о земле» и «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», по сути повторявшие эсеровскую программу. Например, В.И. Ленин в «Декрете о земле» заимствовал эсеровский «Крестьянский наказ», чтобы заручиться поддержкой крестьянства, расколоть партию эсеров и привлечь левых эсеров. Для правых эсеров признание этих документов означало легитимацию Октябрьского переворота и власти большевиков, на что они пойти не могли, и потому отвергли даже по факту собственную земельную программу.
При этом сходство программ не стоит трактовать как плагиат: социалистические проекты разных партий опирались на общую теоретическую базу — труды К. Маркса и Ф. Энгельса. Неверно и считать роспуск собрания актом мести, но у большевиков были обоснованные опасения, что эсеры быстро свернут социальные преобразования в сторону рыночной экономики и для удержания власти усилят диктатуру и полицейский надзор.
6 (19) января 1918 года ВЦИК издал Декрет «О роспуске Учредительного собрания». Этот шаг прояснил намерения большевиков: они не собирались уступать власть. Их логика была в том, что собрание, избранное по старым спискам ещё до Октября, фактически узурпировало право говорить от имени народа. Большевики предложили ему признать декреты о мире и о земле, то есть волю, уже выраженную народом через Советы, но получили отказ. Он отражал не приверженность демократии, а стремление эсеровского большинства вести двойную игру: декларировать народовластие и одновременно отвергать его реальные решения.
Критика роспуска как антидемократичного шага по сути защищала фикцию — парламент прежней системы, не признававший новую реальность. Для сторонников советской власти роспуск был пресечением саботажа: нельзя было позволить органу, отрицавшему Октябрь, тормозить жизненно важные преобразования. Так январский разрыв не создал раскол, а обнажил уже существовавшее противостояние: одни видели в большевиках узурпаторов, другие — силу, защищавшую решения, фактически уже принятые народом.
Именно роспуск стал катализатором системного сопротивления: антибольшевистские силы начали оформляться в реальную политическую и военную оппозицию с собственными центрами власти и подпольными структурами. Отдельные очаги противостояния существовали и раньше (например, мятеж Керенского-Краснова в октябре 1917 года), но с января 1918-го сопротивление обрело организованный характер и всё более явную ориентацию на гражданскую войну.
После этого отношение к новым декретам вызывало не малое сопротивление на местах.
20 января (2 февраля) 1918 года выходит Декрет СНК «Об упразднении должностей директоров, инспекторов народных училищ и губернских дирекций и инспекций», ликвидирующий прежний местный аппарат начального образования: должности директоров и инспекторов народных училищ, а также губернские дирекции и инспекции. Всё делопроизводство передавалось отделам народного образования при местных Советах рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.
21 января (3 февраля) 1918 года выходят два Постановления Наркомпроса:
-
«Об упразднении попечителей учебных округов…» — упразднялись должности попечителей учебных округов, их помощников, главных и окружных инспекторов, секретарей, а также попечительские советы и канцелярии при учебных округах. Губернским Советам поручалось создать окружные ликвидационные комиссии.
-
«Об упразднении в средних учебных заведениях должностей директоров, начальниц, инспекторов…» — в средних учебных заведениях (гимназиях, реальных училищах) упразднялись должности директоров, начальниц, инспекторов, почётных попечителей, смотрителей, блюстителей. Вместо них вводились должности председателей, товарищей председателя и секретарей педагогического совета, то есть руководство школой передавалось коллегиальному органу.
Все эти декреты и постановления были направлены на ликвидацию старой сословной системы, но все равно ещё была вера в то, что существующую систему школьного образования можно было починить «простыми» реформами.
Бывшие администраторы — директора и инспекторы народных училищ, попечители учебных округов, — зачастую принадлежавшие к дворянскому сословию либо относившиеся к числу реакционно-настроенных профессоров, активно саботировали реализацию декретов Советской власти. Некоторые из них вступали в контрреволюционные организации и запугивали учителей. Да там собственно и запугивать не требовалось: сами декреты в глазах многих выглядели, как целенаправленное разрушение образования в России.
В те благословенные времена, когда царская власть делала образование привилегией избранных, чуть ли не единственным оплотом сословного строя были, представьте себе, учителя! Да-да, именно эти уважаемые просветители, как их тогда называли, были главными апологетами сословного неравенства в образовании. Эта восхитительная система, словно специально созданная для поддержания статус-кво, одаривала учителей особыми привилегиями в царской системе. И вот когда несколько сотен тысяч этих «несчастных» педагогов, привыкших к своим благам, вдруг осознали, что их уютный мирок рушится, как карточный домик, потеря сословных привилегий для них стала настоящей драмой вселенского масштаба. Замечу, что для миллиона простых обывателей, конечно, не заметили особой трагедии в этом событии.
Не удивительно, что главной силой сопротивления выступал Всероссийский учительский союз, насчитывавший 75 тысяч членов. Он организовал массовую забастовку учителей, которая продолжалась с декабря 1917 года по март 1918 года. Педагоги обвиняли большевиков в «попрании принципов демократии» и в грубом вмешательстве в сферу просвещения. Съезд ВУС рекомендовал местным учительским организациям «воздержаться от любых сношений с советской властью».
Но большевики не останавливались и продолжали «разрушать» старую образовательную систему. То, что не удавалось осуществить в царское время, большевики реализовали одним росчерком пера: 23 января (5 февраля) 1918 года вышел Декрет СНК «Об отделении церкви от государства и школы от церкви».
Чтобы понять логику этого декрета, пришлось бы рассказать немало деталей, не относящихся к нашей теме, показывающих, что тогдашняя церковь существенно отличалась от того образа, который сегодня сложился у читателя. Поэтому попробую коротко, так сказать, крупными мазками, обрисовать картину.
В царское время Русская православная церковь, будучи частью государственной системы, всегда служила инструментом поддержания существующего порядка. Храмы и церкви прежде всего являлись площадками для агитации и трансляции установок правящих и привилегированных слоёв общества. При этом пространство для сугубо личной религиозной практики зачастую оказывалось ограничено: вместо уединённой молитвы верующий всегда сталкивался с напоминаниями о необходимости соблюдать социальную иерархию. Ему могли внушать, что его беды — это следствие недостаточного почтения к начальству или нежелания добросовестно трудиться на местного помещика. Нередко звучали и упрёки в уклонении от выплат — будь то десятина в пользу церкви или оправдание высокой аренды лошади у местного кулака (которому, в свою очередь, нужно было прокормить большую семью) и так далее. Так экономические и социальные тяготы получали религиозно-нравственное обоснование.
В советский период церковь претерпела глубокую трансформацию, когда была лишена полити-ческого и экономического влияния, а также возможности вести образовательную деятельность. Попытки отдельных священнослужителей с помощью средств массовой информации вернуть ту роль церкви, которая была утрачена в годы СССР, порой выглядят излишне нарочито и карикатурно. Но это пока!
Сегодня многие забывают или пытаются не вспоминать, а некоторые и не знают, что Первая русская революция началась не с коммунистических лозунгов, а с призывов священника Гапона идти к царю «за правдой». В этом — горькая ирония эпохи, что революция, стартовавшая с крест-ного хода и икон, быстро обернулась поджогами храмов. Церковь, долгие годы опиравшаяся на самодержавие, первой приняла на себя удар народного бунта, во многом ею же и спровоцирован-ного. Именно в годы Первой русской революции впервые массово полыхнули церкви, храмы и разграбление монастырей. Да, дома и усадьбы священнослужителей поджигали и раньше, но именно тогда огонь добрался до самих храмов — и это стало новой, пугающей гранью народного бунта. Эпицентрами этого безумия, не случайно, оказались губернии, которые больше всего пострадали от голода 1891-1892 годов: Воронежская, Вятская, Казанская, Нижегородская, Оренбургская, Орловская, Пензенская, Пермская, Рязанская, Самарская, Саратовская, Симбирская, Тамбовская, Тобольская, Тульская, Уфимская, Херсонская. Это были Черноземье, Среднее Поволжье и Приуралье.
А при чём тут церковь и голод?
В конце XIX – начале XX века Церковь безжалостно взыскивала с крестьян плату за требоисправ-ления, не считаясь с их нищетой, а когда доведённые до отчаяния люди сопротивлялись, то в дело вступал государственный аппарат: полиция, воинские команды, казачьи отряды, защищав-шие порядок, неотъемлемой частью которого была и сама Церковь. Даже в тяжелейшие неурожайные годы, как во время голода 1891–1892, унесшего сотни тысяч жизней, никаких послаблений не делалось. Плата за крещение, венчание, отпевание, исповедь оставалась прежней. Для разорённой деревни это оборачивалось настоящей катастрофой: известны случаи, когда из-за недоплаты в несколько копеек покойника оставляли непогребённым, а в венчании отказывали прямо на пороге храма. Крестьянские семьи, потерявший урожай и кормильца, узнавали, что и последний долг перед умершим — это уплата за погребение, которых у него нет. Особенно мучительно поборы переживали губернии, выжженные голодом (Воронежская, Самарская, Саратовская, Симбирская, Пензенская, Тамбовская), там, где люди варили лебеду и ели глину, любой церковный сбор ощущался, как издевательство, а безучастность духовенства, как циничное равнодушие к народному горю. И крестьяне начинали сомневаться: с церковью творится что-то неладное, но разобраться в подоплёке этих процессов им мешала та самая церковно-приходская школа, в которой их учили покорности, а не рассуждению.
В феврале 1917 года все накопившиеся противоречия резко обнажились. Церковь в одночасье лишилась опоры в виде репрессивного аппарата государства, и сразу выяснилось, что защитни-ков у неё было не так уж много. Даже не буду углубляться, коротко скажу, что корни этого конфликта уходят прямиком к «первому» церковному расколу. Даже те, кто поддерживал новую линию Церкви после никоновских реформ, понимали, что существующие церковные порядки — это не исконно русское «традиционное», а во многом «пришлое», западное по духу устройство. Этот внутрицерковный бульон противоречий варился более двух с половиной веков, и вот, наконец, закипел.
Церковь не была единой. Когда говорят об «отношении Церкви к большевикам», обычно имеют в виду позицию патриарха Тихона и высшего епископата, но внутри существовал целый спектр: от тех, кто искренне сочувствовал революции, до тех, кто её проклинал. Низшее духовенство — сельские батюшки, часто полуграмотные, перебивавшиеся с хлеба на квас, видели в большевиках не столько безбожников, сколько единственную защиту против «обуржуазившихся» церковных верхов, давно оторвавшихся от народа. Многие искренне верили, что большевики, та сила, которая восстановит справедливость и вернёт Церковь к её подлинным корням.
На местах крестьяне и горожане брали управление церковной жизнью в свои руки: спорили о судьбе церковного имущества и земель, выдвигали требования к священникам, пересматривали устоявшиеся порядки. Если у батюшки была репутация сторонника старого режима или возникали бытовые конфликты, например, из-за отказа служить молебен в честь 1 Мая, дело нередко доходило до изгнания. В Самарской епархии с марта по сентябрь 1917 года из более чем 1100 священников было изгнано около 53 человек (менее 5 %). Цифра кажется небольшой, но для церковного сообщества каждый такой случай был ударом. Свою роль играл и добровольный выход молодых клириков из духовного сословия: многие не хотели связывать дальнейшую жизнь с терявшей авторитет структурой.
Церковное руководство отвечало на это репрессиями. На Поместном Соборе 1917-1918 годов работала специальная «Комиссия о большевизме в Церкви», и на её заседаниях открыто говорилось, что «большевизм сильно захватил немалое число священнослужителей». Комиссия разрабатывала меры вплоть до закрытия храмов и прекращения богослужения в «очагах большевизма», то есть руководство готовилось карать собственных священников каноническими наказаниями, включая отлучение. Соборное определение от 6 (19) апреля 1918 года прямо осудило «церковный большевизм» как угрозу единству, а неподчинение епископам, передачу церковного имущества народу и критику церковных властей объявило «пагубной изменой Церкви».
Верховное руководство Церкви просто трясло от сведений, что многие сельские священники произносили в храмах проповеди с призывами поддержать Советскую власть. И эти батюшки платили за свою веру кровью. В годы Гражданской войны священнослужители и их семьи стали одними из первых жертв белого террора. Куда бы ни приходили белогвардейцы, они в первую очередь с особой жестокостью карали «батюшек», кто открыто поддерживал Советскую власть или был заподозрен в малейших симпатиях к большевикам.
Тема «красных попов», громко распиаренная в конце 80-х – начале 90-х, на деле скрывала куда более неудобную правду: поддержка патриарха Тихона и церковной верхушки на низах была крайне слабой. Только вдумайтесь: к концу 1922 года священники, готовые сотрудничать с властью (в народе их называли «обновленцами»), получили под своё управление две трети из 80 тысяч действовавших храмов. Это не единичные случаи, а масштабный сдвиг — тысячи приходов фактически отошли от патриаршей линии. Таким образом, новая власть наглядно демонстрировала, что противоречия внутри Церкви можно использовать для построения собственной «советской» церковной структуры. Расчёт сработал.
В 1923 году патриарх Тихон, оказавшись перед лицом стремительно меняющейся реальности, сделал вынужденный шаг: заявил, что «отныне не враг советской власти». При этом добавил характерную оговорку: «Я не писал, что я друг советской власти». Под давлением обстоятельств его вынудили подписать «покаянное заявление», признать выдвинутые обвинения и отречься от монархических идей. Таким образом, попам не пришлось свергать патриарха Тихона, как царя Николая II, он сам был вынужден подстроиться под реальность, чтобы сохранить Церковь. Именно усилиями ОГПУ был остановлен внутрицерковный раскол, но этого большевикам не простят и не забудут. Да и больше всего это операция больше всего подходит на прикрытие патриарха Тихона по смене своих взглядов к большевикам.
Так вырисовывается факт, ломающий привычный канон: антиклерикальное насилие началось до Октября и без участия большевиков. Это не оправдывает их действий, но меняет угол зрения. Конфликт Церкви с народом не был навязан сверху, он вызревал десятилетиями. Церковь оказалась тесно связана с самодержавием, помещичьим строем и финансовой системой, которая вызывала острую ненависть низов. Большевики не создали этот конфликт, а оседлали волну, которая поднималась задолго до них. Вся история отношений церкви и большевиков — это не прямая линия «притеснитель и жертва», а клубок, где обе стороны цинично использовали противоречия:
-
церковь не была единой — часть духовенства искренне сочувствовала революции;
-
патриарх не был ни контрреволюционером, ни коллаборантом — он был выживальщиком высшего порядка;
-
большевики не были просто гонителями — они были циничными манипуляторами, которые использовали и своих союзников внутри церкви;
-
народ – низовой, крестьянский — имел своё мнение, отличное и от патриарха, и от большевиков.
Но вернемся к предыстории настоящего декрета.
Надо отметить, что ещё в ноябре 1917 года настоятель петроградского храма Преображения Господня священник Михаил Галкин отправил в Совнарком письмо, в котором обвинил церковное начальство в нежелании сотрудничать с новой властью и предложил пакет радикальных мер: конфискацию церковных ценностей, введение гражданского брака, лишение духовенства привилегий. Ленин ознакомился с письмом и поручил Наркомюсту поскорее подготовить декрет, то есть до этого момента вопрос просто не стоял на повестке в готовом виде.
Предложения Галкина опубликовали в «Правде» 3 декабря 1917 года. 11 декабря 1917 года Совнарком создал специальную комиссию для разработки проекта. Декрет в черновом виде опубликовали 31 декабря в эсеровской газете «Дело народа».
Поначалу духовенство никак не отреагировало на опубликованный проекта декрета, но после роспуска Учредительного Собрания, Поместный Собор Русской православной церкви стал активно реагировать. 19 января (1 февраля) 1918 года вышло «Послание Святейшего Патриарха Тихона с анафемой творящим беззаконие и гонителям веры и Церкви Православной». В нём шла речь не о политическом противостоянии, а о нравственной и церковной оценке насилия:
«Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело: это — поистине сатанинское дело… Именем Божиим мы запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, объявляем вас отлучёнными от Церкви…»
Хотя в тексте не было прямого упоминания большевиков, в обществе и в церковной среде послание однозначно трактовали как обращение к новой власти: именно большевики в начале 1918 года проводили политику жёсткого подавления Церкви, реквизиций и преследований духовенства. Поэтому в публицистике и воспоминаниях современников закрепилась формулировка «анафема большевикам», как обобщённое обозначение позиции патриарха.
В ответ на это послание наследующий день — 20 января (2 февраля) 1918 года В.И. Ленин внёс окончательные правки в декрет, и Совнарком утвердил документ. В официальной печати он был опубликован 23 января.
Далее Собор принял постановление, где осудил декрет об отделении Церкви от государства и школы от церкви. Участники Собора видели в этом решении угрозу традиционному укладу: из школ исчезало преподавание Закона Божия, а само духовное ведомство лишалось контроля над образованием и имуществом. Митрополит Петроградский Вениамин (Казанский) даже лично об-ращался в Совнарком с письмом, где предупреждал, что реализация декрета принесёт «большое горе и страдания православному русскому народу», и просил не доводить решение до конца.
Декрет преподносился как реализация свободы совести, но почему-то церковное руководство восприняло его как «открытое гонение» — и с обеих сторон была правда. Декрет имел скрытое противоречие: он был формально справедлив (равенство религий, свобода совести), но в контексте страны, где православие было государственной религией столетиями, он означал одномоментное лишение церкви всего — статуса, имущества, школ, влияния. Это было не «отделение», а демонтаж. Притом что Временное правительство до самого октября 1917 года не провело ни одной значительной церковной реформы – хотя эсеры и меньшевики требовали отделения ещё до большевиков. Таким образом, опять финальный текст декрета являлся большевистской редакцией старой эсеровской идей.
Сегодня этот документ преподносят, как доказательство радикального и бескомпромиссного отношения большевиков к церкви. Ирония заключается в том, что появление этого декрета впервые месяцы новой власти полная заслуга руководства Русской православной церкви, а в частности, личная неприязнь патриарха Тихона.
В работе «Государство и революция», написанной ещё в августе 1917 года, Ленин поставил «распущение и экспроприацию церквей» лишь восьмым пунктом в программе построения пролетарского государства. Сначала: захват власти, роспуск старых силовых структур, замена их новыми, установление контроля над государственным аппаратом, и лишь затем — церковь. Но позиция патриарха Тихона и высшего епископата привела к тому, что большевики занялись церковным вопросом едва ли не одним из первых.
Таким образом, декрет юридически оформил переход к полностью светской системе образования и лишил Церковь возможности легально готовить кадры и воспитывать новых верующих через официальные учебные структуры.
Чего только безбожники не выдумывали? Но спешите осуждать большевиков, они не с Марса прилетели. При царском режиме сан священнослужителя нередко воспринимали как своего рода защиту: некоторые молодые люди шли в духовенство не столько из религиозных побуждений, сколько чтобы в будущем прикрываться своим положением и избегать преследований за публичные политические высказывания. Более того, в духовных семинариях порой фактически учили тому, как облекать политические суждения в религиозную форму — сдабривать их «словом Божиим», чтобы придать высказываниям больший вес и оградить себя от критики.
Поэтому процесс отделения школ от церкви был частью более широкого курса на отделение церк-ви от государства и политики. По замыслу большевиков, церковь должна была сосредоточиться преимущественно на собственно религиозной сфере — без участия в политике, экономике и влияния на общественное сознание. В связи с этим в определённых церковных кругах до сих пор сохраняется критическое отношение к политике советской власти, которая отодвинула Церковь от государственной кормушки.
Не везде передачу имущества и школ встречали спокойно. В отчётах Наркомпроса за 1917-1918 учебный год прямо отмечалось, что часть народных учителей ответила на призыв новой власти саботажем. Были и случаи, когда родители и прихожане не хотели мириться с отменой религиоз-ного обучения. В отдельных губерниях (например, в Орловской) фиксировались протесты: люди возмущались, что из школьной программы исключают Закон Божий. При этом важно не преувели-чивать масштаб организованного сопротивления. На местах процесс шёл неравномерно: где-то передача шла активнее, где-то встречала больше препятствий. А ещё часть проблем была связа-на не только с принципиальным несогласием, но и с общей неразберихой, разрушением старых управленческих цепочек и нехваткой ресурсов для проведения реформы. В итоге власть последо-вательно проводила линию на секуляризацию образования, и постепенно сопротивление было преодолено — система духовного ведомства в сфере образования фактически прекратила существование.
Патриарх Тихон и Синод 20 февраля 1918 года выпустили постановление «О мероприятиях к сох-ранению духовно-учебных заведений в ведении Церкви», призвав духовенство и мирян прийти на помощь духовной школе. 28 февраля Синод пошёл ещё дальше — предписал преподавателям и начальствующим лицам духовных школ «тесно сплотиться с родителями учащихся и служащими в союзы (коллективы) для защиты учебных заведений от захвата».
1 марта 1918 года Священный Синод в совместном заседании с Высшим Церковным советом рассмотрел вопрос о дальнейшей судьбе духовно-учебных заведений. Всем епархиальным архиереям было предписано: если революционные организации посягают на имущество духовных семинарий и училищ, немедленно извещать приходские собрания «для совместных протестных действий».
Синод не только пытался сохранить существующие заведения, но даже открывал новые. 30 янва-ря 1918 года — через неделю после публикации декрета об отделении Церкви от государства — Синод разрешил преобразовать уральскую второклассную школу в Уральское женское епархиальное училище.
Противостояние между церковью и новой властью вылился в то, что после декрета 1918 года путь в советскую школу для священников, в качестве учителей, были фактически закрыты из-за их социальной дискриминации. В результате многие лишились средств к существованию, а церкви в последующие годы массово закрывались.
Чтобы пресечь разночтение декрета об отделении церкви от государства 5 февраля 1918 года вышло Постановление Наркомпроса «О светской школе», которая развило и детализировало статью 9 январского декрета об отделении церкви от государства. Ключевые формулировки:
-
религия объявлялась «делом совести каждого отдельного человека».
-
государство провозглашалось нейтральным в вопросах веры – оно «не может брать на себя религиозное воспитание детей».
-
запрещалось преподавание религиозных вероучений во всех государственных, общественных и частных учебных заведениях, состоящих в ведении Наркомпроса.
-
запрещалось исполнение любых религиозных обрядов в стенах школы.
Вопрос о Законе Божием и религиозном воспитании был изъят из государственной сферы и стал частным делом граждан. Гражданам разрешалось «обучать и обучаться религии частным образом», однако на практике в условиях противостояния с церковью эта норма со временем трактовалась всё шире: последовали запреты на преподавание религии в храмах и на дому, а также на обучение религии детей до 18 лет.
Также 5 февраля 1918 года вышло другое Постановление Наркомпроса «Об отмене форм и учёных знаков всех учебных заведений». Полный текст документа:
«Ношение форменной одежды служащими, учащими и учащимися Народного Комиссариата по Просвещению, а также всякого рода кокард, значков и знаков, выдаваемых по окончании учебных заведений и присвоенных учёных степеней, отменяется.»
Этим актом упразднялась вся визуальная символика дореволюционной образовательной системы — гимназические мундиры, студенческие кокарды, наградные знаки за окончание учебных заведений, знаки учёных степеней. Уничтожались внешние атрибуты, отделявшие образованного человека от «простого народа» и маркировавшие иерархию внутри системы образования.
Борьба с каждым и в отдельности утомила руководство большевиков и поэтому 10 февраля 1918 года выходит Постановление Наркомпроса «О передаче всех учебных заведений в ведение Народного Комиссариата по Просвещению».
Это был ключевой акт централизации образования. Все учебные заведения, прежде подчиняв-шиеся разным ведомствам (Министерству народного просвещения, Синоду, Военному министер-ству, Министерству императорского двора и так далее), теперь сосредотачивались в одних руках — Наркомпроса. Для практического перевода создавалась Междуведомственная комиссия с участием представителей всех заинтересованных ведомств, но как обычно бывает, всё было гладко на бумаге — процесс передачи школ в ведение Наркомпроса затягивался на местах. Поз-же этот акт был подкреплён декретом СНК от 5 июня 1918 года, который установил окончатель-ный срок перевода – 15 июля 1918 года. В Наркомпрос уходили: церковно-приходские школы (одноклассные и двухклассные); духовные училища и семинарии; миссионерские школы; учреж-дения дошкольного воспитания и внешкольного образования; все учреждения низшей, средней и высшей школы. Вместе со школами передавалось всё имущество: здания, земельные участки с постройками, библиотеки, ценные бумаги, инвентарь. Надо отметить, что на местах еще остава-лись остатки царских структур, руководивших образованием — отдел специальных учебных заве-дений и остатки упраздненного учебного округа. Наркомпросу приходилось создавать ликвида-ционные комиссии и рассылать циркуляры с требованием предоставить сведения о каждом учеб-ном заведении — «в учебно-воспитательном, административно-хозяйственном и финансовом отношениях». Некоторые учебные заведения намеренно затягивали исполнение: между датой получения циркуляра и его обсуждением на педагогическом совете проходило гораздо больше времени, чем предполагалось.
Это постановление и последующие декреты отличались более радикальными решениями, и связано это было с нарастающим недоверием к новой власти. И дело тут в большей степени не в каком-то репрессивном маховике, а в том, что всё больше людей узнавали о целях большевиков и о том, что представляет собой коммунистическая идеология. Многие люди, даже не симпатизи-ровавшие царю и прежнему строю, сомневались, что большевики смогут построить страну без монарха и без хозяев. Люди жили в парадигме, где у всего должен быть хозяин: у завода — хозяин, у фабрики — хозяин, у земли — хозяин, у железной дороги или вокзала — хозяин. Ну не бывает, думали они, государства, где нет хозяина! Даже образованные люди не понимали, как большевики смогут управлять страной без хозяев. Ну, нет, казалось им, такой страны, которая могла бы это осуществить.
Реакция на нарастающего сомнение явился Постановление Наркомпроса от 27 февраля 1918 года «О выборности всех педагогических и административно-педагогических должностей» — это решение было связано с тем, что многие учителя вместо занятий начинали агитацию молодого поколения против большевистской власти – это не обязательно была агитация «против», это была агитация сомнения. Укажу лишь некоторые основные положения Постановления:
1. Местным Советам народного образования предписывалось организовать (не позднее июля 1918 г.) выборы всех лиц, занимающих педагогические и административно-педагогические должности — преподавателей, воспитателей, руководителей.
2. Желающие занять должность преподавателя должны были подать заявление в Советы народного образования (или в Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов) с приложением:
-
партийной рекомендации (или рекомендации иной руководящей организации);
-
если таковой не было – изложения своих общественно-политических взглядов;
-
удостоверения о практическом опыте.
3. Отсутствие учительского звания или диплома «не являлось безусловным препятствием к занятию должности». А если претендент был пролетарского происхождения, то отсутствие диплома вообще не рассматривалось как препятствие.
4. Лица, не подавшие заявление и не прошедшие выборы, отстранялись от работы.
Постановление фактически вводило политическую фильтрацию учительского корпуса (классовое происхождение, политические убеждения, отношение к советской власти). Старые кадры, не прошедшие выборы или не получившие партийной рекомендации, лишались работы. Часть учителей сочла для себя унизительным подавать в Советы прошения об оставлении на службе.
Да, большевики прекрасно понимали, что постановление ударит по школьным кадрам, но они считали это не потерей, а задачей №1 — политическая лояльность ставилась выше профессио-нальной квалификации. При этом логику большевиков тоже важно правильно понять. При этом важно учитывать, что до революции статус учителя носил сословный характер. В учебных заведениях редко встречались выходцы из простонародья или разночинцы — не говоря уже о бывших крепостных: сложно было представить, что такой человек будет учить сына дворянина. Поэтому сопротивление части учительского корпуса стоит рассматривать не столько как профессиональный протест, сколько как проявление позиции определённого социального слоя.
Если рассматривать ситуацию шире, то в это же время саботаж наблюдался повсеместно: его практиковали учителя, местные чиновники, владельцы предприятий, фабрик и железных дорог и другие. Эта обстановка подтолкнула большевиков к тому, чтобы расставлять на всех ключевых позициях лояльных людей. Идиллия, которую поначалу рисовали себе большевики — будто стоит только взять власть, люди проникнуться коммунистическими идеями, и все станут безропотно подчиняться, рассыпалась уже впервые месяцы после революции. Выяснилось, что лояльность нужно обеспечивать не только в министерствах, но и на низовых уровнях — вплоть до бригадиров рабочих. Большевики не предполагали, насколько прочно у людей укоренилось сословное самосознание, даже у тех, кто фактически ничего не имеет от своего статуса. В этом контексте уместна параллель с цитатой из фильма «Матрица»:
«Матрица — это система, Нео. Эта система – наш враг. Когда ты внутри, ты осматриваешься, что ты видишь? Бизнесмены, учителя, адвокаты, плотники. Люди, которых мы пытаемся спасти, но пока они подключены, они всё ещё часть системы, а значит — наши враги. Ты должен понять, что большинство этих людей не готовы к отключению. И множество из них очень привязаны к системе, поэтому они будут бороться за неё…»
Анатолий Луначарский на заседании Петросовета в марте 1918 года, после публикации постановления — прямо заявил:
«Таким образом, будет удалён всякий хлам и сохранён необходимый живой материал»
В этой, казалось бы, обидной фразе как раз и звучит нотка перехода: от осознания, что Октябрь — это не просто переворот, когда старую систему пытаются подстроить под новые нужды, к пониманию революционных изменений: систему нельзя починить – её можно только сломать и построить абсолютно новую.
Под «живым материалом» подразумевались учителя, готовые сотрудничать с советской властью. Под «хламом» — все остальные, независимо от их профессионального уровня. Это была целенаправленная политическая чистка, а не мера повышения качества образования.
На просторах Интернета можете найти немало материалов, посвящённых этой «не самой умной» идее большевиков, направленной против самой образованной, а значит, по определению, и самой умной части общества. Тогда почему эта самая умная часть общества не разглядела то самое здравое зерно или, по крайней мере, не сумела верно, оценить масштаб грядущих перемен?
Дело в том, что «здравое зерно» в радикальных преобразованиях было легко упустить из виду на фоне очевидных издержек. Интеллигенция и педагогическая среда в 1917‑1918 годах воспринимали ломку старой системы как угрозу культуре и просвещению: упразднение прежних институтов, отмена сословных и академических привилегий, политизация школы казались не обновлением, а разрушением того, что десятилетиями выстраивалось с огромным трудом. К тому же многие представители образованного класса исходили из привычных критериев «разумности», опираясь на нормы законности, профессиональной этики и постепенных реформ, а новая власть действовала по иной логике: революционной, утилитарной, ориентированной на быстрый слом «старого мира» ради построения нового.
Кроме того, сама риторика большевиков — о «буржуазной интеллигенции», о необходимости «перевоспитания» и «подчинения специалистов пролетарскому государству» — отталкивала тех, кто не хотел видеть себя в роли «исполнителей воли масс». Для значительной части учителей, профессоров и учёных это звучало как отрицание их профессионального достоинства. В итоге даже те элементы преобразований, которые могли нести позитивный потенциал (например, расширение доступа к образованию для широких слоёв населения, попытка преодолеть сословные барьеры в школе, ставка на массовое просвещение), терялись на фоне радикальных мер и конфронтационного тона.
Наконец, нельзя сбрасывать со счетов и чисто человеческий фактор: страх, растерянность, ощу-щение утраты контроля над собственной профессией и судьбой страны мешали трезво оценить отдельные конструктивные стороны реформ. В условиях острого политического противостояния способность разглядеть «здравое зерно» нередко уступала инстинкту самосохранения и желанию дистанцироваться от того, что воспринималось как разрушительная сила.
Но большевики были готовы к последствиям: отток квалифицированного персонала был отчасти сглажен тем, что для преподавания больше не требовалось иметь звание учителя или диплом. Также не стоит забывать: до революции в образовательных учреждениях существовала строгая иерархия должностей, и нередко более талантливые люди занимали низшие чины. Это постановление дало им шанс проявить себя с лучшей стороны.
3 марта 1918 года выходит Постановление Наркомпроса «О выборности педагогического состава» — документ развивал февральское постановление о выборности педагогических должностей и давал практические инструкции по организации выборов на местах. В нём конкретизировались процедуры: как формируются избирательные комиссии, как проходят голосования, какие документы требуются от кандидатов.
5 марта (40-е заседание), 7 марта (42-е заседание) и 17 марта (47-е заседание) 1918 года шла активная работа над проектом «Основных принципов единой трудовой школы» — документа, который ляжет в основу октябрьских декретов ВЦИК о единой трудовой школе.
При разработке модели новой школы в 1917‑1918 годах сложилось два основных подхода.
Московский проект (Лепешинский, Шапиро, Полянский) предлагал радикальный разрыв с прежней системой: создание школ-коммун, полный отказ от классно‑урочной системы, учебников и предметного обучения, а также круглогодичную работу школы без выходных и с гибким расписанием. Это был эксперимент с полной перестройкой самой организации учебного процесса.
Петроградский проект (Луначарский, Крупская, Менжинская) исходил из необходимости сохранить позитивные традиции дореволюционной школы и сделать переход более управляемым. Он предусматривал единую трудовую школу, но при этом сохранял чёткое деление на ступени, учебный год и расписание. Именно этот умеренный вариант в итоге лёг в основу документов, принятых в октябре 1918 года, — «Декларации о единой трудовой школе» и «Положения о единой трудовой школе РСФСР».
Важной предпосылкой для петроградского проекта стал комплекс реформаторских материалов, подготовленных министром народного просвещения графом П.Н. Игнатьевым в 1915‑1916 годах. В июне 1916 года он представил Николаю II «Всеподданнейший доклад» о состоянии образования в империи, где обосновывал необходимость реформы, указывая на нехватку квалифицированных преподавателей (некомплект до 40 %) и потребность в новых университетах и профессиональных школах.
Реформа была отклонена из-за противодействия консервативных сил, и в декабре 1916 года Игнатьев был отправлен в отставку. Тем не менее, его разработки не исчезли: значительная часть аппарата Министерства народного просвещения и его документация перешли в Наркомпрос, а многие педагоги, знакомые с проектами Игнатьева, участвовали в создании новых образовательных документов. Из проекта Игнатьева в советские документы перекочевали такие идеи, как единая школа с двумя ступенями, трудовое начало в обучении, демократизация управления (школьные советы, самоуправление), связь школы с местным сообществом, отмена экзаменов, бесплатное и обязательное обучение. При этом механизмы реализации этих идей были переосмыслены в соответствии с новыми идеологическими задачами.
При сходстве принципов между проектами существовали и принципиальные расхождения:
Профилизация против унификации. Игнатьев сохранял профильную дифференциацию (три «факультета» в старших классах) как способ качественной подготовки кадров для государства. Советская школа пошла по пути унификации — единой программы для всех, чтобы обеспечить массовое базовое образование и идеологическое единство.
Роль труда. Игнатьев рассматривал труд как воспитательное средство в рамках модернизации школы. В советской модели труд стал основой учебного процесса и инструментом формирования «нового человека»; в отдельных трактовках он даже выступал как способ «оплаты издержек на содержание детей».
Идеологическая основа. Проект Игнатьева опирался на национально‑патриотическую идею единой школы, призванной укреплять государство. Большевики строили школу на классовой и идеологической основе, делая акцент на перестройке общества и преодолении «старой культуры».
Самоуправление. У Игнатьева школьные советы с участием родителей и общественности были инструментом демократизации и учёта местных потребностей. В советской версии самоуправление стало частью коллективного управления школой с участием учителей, учащихся и представителей местного населения, приобретя дополнительный воспитательно‑политический смысл.
Таким образом, петроградский проект и итоговые документы 1918 года не были ни простым копированием дореволюционных разработок, ни полным разрывом с ними. Они представляли собой избирательное заимствование организационных и педагогических решений, переосмысленных в новом политическом и идеологическом контексте.
Разница в реформах обусловлена разными задачами. Реформа Игнатьева была попыткой модернизировать российскую школу: она опиралась на европейский опыт, но развивалась в национально-патриотических рамках. Советская реформа тоже решала задачу модернизации, однако строилась на принципиально иной идеологии — не «догнать Запад», а «построить новую систему, которая превзойдёт западную». Для Игнатьева Запад служил образцом, а для большевиков — конкурентом, которого предстояло обогнать.
16 марта IV Чрезвычайный съезд Советов ратифицировал Брестский мир, и в те же дни правительство начало переезд из Петрограда в Москву. Это осложнило и без того тяжёлое управление образованием: Наркомпрос физически перемещался, связи с местами нарушались.
Таким образом, весь март 1918 года не дал новых громких декретов, но стал месяцем, когда февральское постановления начали воплощаться в жизнь: создание местных органов управления образованием, через перевыборы учителей, через фактическое закрытие церковных школ.
Но у большевиков больше проблемы создавали не преподаватели, а церковь — вот кто упорно не сдавался и отстаивал свое право на «слово божье». Рвение конечно похвально, если бы не экономический расчет. Решением СНК 8 апреля 1918 года была создана Межведомственная комиссия по проведению в жизнь декрета об отделении церкви от государства. При Наркомате юстиции создавалась Межведомственная комиссия по применению декрета «Об отделении церкви от государства и школы от церкви». Комиссию возглавил юрист-большевик М. А. Рейснер. В её состав вошли представители НКЮ, НКВД, Наркомпроса, Наркомата призрения и других ведомств. Одновременно в НКЮ был образован VIII отдел (также назывался «Ликвидационным»), главной задачей которого было уничтожение прежних отношений между Церковью и государством. Комиссия и VIII отдел занимались, среди прочего, ликвидацией домовых церквей при учебных заведениях, передачей духовных учебных заведений в Наркомпрос, секуляризацией школьного имущества, ранее принадлежавшего церкви. Позднее, в августе 1918 года, VIII отдел разработает инструкцию, детально регулирующую эти процессы.
18 апреля 1918 года в ответ Церкви на советские декреты о передаче духовных учебных заведений в Наркомпрос и запрещении Закона Божия в школах выпустил постановления, где Собор фактически признавал потерю позиций в государственном образовании, но пытался сохранить духовные школы хотя бы на средства приходов и добровольных пожертвований. Собор принял определение, в котором призывал епархиальных архиереев «всеми возможными способами выяснить православному населению особливую необходимость в настоящее время сохранения и поддержания духовной школы», как «единственного теперь, при запрещении преподавания Закона Божия в светских школах, рассадника христианского просвещения». Духовенство и миряне призывались прийти на помощь духовным школам «в их тяжёлых обстоятельствах».
А уже 20 апреля 1918 года 40 членов Собора подняли вопрос о декрете СНК (постановлении Наркомпроса) об уничтожении домовых церквей при учебных заведениях и ликвидации их имущества. Обсуждение завершилось позже — постановлением Соборного Совета от 26 августа 1918 г., в котором постановление Наркомпроса об освобождении помещений из-под домовых церквей было названо «оскорбительным для чувства верующего православного народа отношением к церковным святыням».
Это был ещё один церковный ответ на образовательную политику большевиков — уже не просто воззвание, а попытка зафиксировать позицию и обеспечить увольняемых сотрудников духовных школ.
11 апреля 1918 года на V заседании ВЦИК IV созыва Луначарский выступил с первым полным отчётом Наркомпроса перед высшим законодательным органом. Он заявил, что «весь передовой элемент готов с нами идти работать» и что «от прежней подозрительности об отсутствии у нас компетенции или о варварском подходе к нашей школе не осталось и следа». В резолюции ВЦИК отмечалось:
«Одобряя в целом деятельность Комиссариата по просвещению, ЦИК с полным удовлетворением отмечает прекращение саботажа и со стороны профессиональных учёных. ЦИК вполне одобряет решение Народного комиссариата по просвещению о привлечении к работе Академии наук».
Это заседание стало поворотной точкой.
Во-первых, ВЦИК дал Наркомпросу политическую легитимацию — впервые после месяцев саботажа и забастовки учителей комиссариат получил официальную поддержку сверху.
Во-вторых, был зафиксирован перелом в отношении старой интеллигенции: Академия наук сама предложила советской власти свои услуги по учёту естественных богатств страны, и уже на следующий день, 12 апреля, СНК принял постановление о финансировании этих работ.
В-третьих, резолюция фактически закрепила поражение Всероссийского учительского союза — в мае 1918 года его пленум признал «допустимость» вступления членов союза в советские просветительные органы.
Таким образом, апрельский доклад Луначарского подвёл черту под периодом конфронтации и открыл дорогу к конструктивной работе — подготовке главных октябрьских декретов о единой трудовой школе.
31 мая 1918 года было принято Постановление Накромпроса «О введении обязательного совместного обучения». Это было ещё одно постановление, которое в краткосрочной перспективе работало против большевиков. Постановление о совместном обучении не противоречило идеологии большевиков, но в условиях 1918 года создавало серьёзные практические трудности: организационный хаос, сопротивление части педагогов и родителей, а также несоответствие между декларируемым равенством и сохранявшимся разделением по содержанию обучения. Таким образом, тактически оно осложняло работу Наркомпроса, хотя стратегически соответствовало целям советской образовательной политики.
Нельзя сказать, что эти проблемы были уникальны для России: аналогичные трудности возникали в Европе при внедрении смешанного образования. Даже в 1929 году папа Пий XI осуждал совместное обучение как противоречащее церковным принципам. Европа двигалась к смешанному обучению постепенно и не везде одинаково, тогда как в России в 1918 году этот принцип возвели в ранг государственной политики и попытались реализовать сразу на всей территории страны — в этом и состояла главная новизна подхода.
Ликвидация гендерных барьеров в образовании была частью проекта формирования «нового человека» и мобилизации женского населения как социальной опоры режима. Уже в 1920‑1930-е годы это дало заметные результаты: вырос уровень женской грамотности, женщины стали активнее осваивать профессии, а социальная база советской власти существенно расширилась.
Надо отметить, что на этом история образования не заканчивалась. Несмотря на все трудности, совместное обучение закрепилось и просуществовало до 1943 года, когда в ряде крупных городов было введено раздельное обучение. Официально его обосновывали необходимостью учёта физиологических и психологических особенностей полов, неофициально, в том числе стремлением усилить военно-патриотическую подготовку мальчиков. Это разделение затронуло лишь около 2% школ РСФСР и в основном касалось столиц и крупных городов, тогда как в сельской местности обучение оставалось совместным на всём протяжении. В 1954 году раздельное обучение было отменено: оно оказалось финансово затратным, не дало преимуществ в успеваемости и вызвало проблемы с дисциплиной, особенно в мужских школах.
5 июня 1918 года выходит Декрет СНК «О передаче в ведение Народного Комиссариата Просвещения учебных и образовательных учреждений и заведений всех ведомств», передающий все учебные и образовательные учреждения – от начальных школ до вузов, независимо от ведомства, которому они подчинялись, — в ведение Наркомпроса. Вместе с учреждениями переходили здания, имущество, кредиты, капиталы и библиотеки. Срок передачи установили до 15 июля.
На поверхности это была административная мера — собрать разрозненную систему под одной крышей, но за этим стояло несколько политических задач.
Во-первых, лишить отдельные ведомства (военное, духовное, министерское) их образовательной инфраструктуры и финансовых рычагов — отныне все средства шли через Наркомпрос.
Во-вторых, получить инструмент идеологического контроля: преамбула прямо говорила о «преобразовании на началах новой педагогики и социализма».
В-третьих, устранить автономию — особенно высшей школы, которая до революции управлялась сама собой. Теперь программы, кадры и финансирование определялись из одного центра.
В-четвёртых, сломать сопротивление саботажа: вести диалог с единым ведомством и при необходимости менять руководство на лояльных людей было проще, чем с множеством независимых структур.
Но прежде чем перейти к повествованию о трудовой школе, расскажу, что параллельно с этими процессами шёл другой важный процесс — ликвидация безграмотности среди взрослого населения.
Ликбез
Следующие мероприятия в сфере образования были тесно связаны с продовольственными проблемами в стране. Этот период вообще отличался тем, что политические, экономические и социальные проблемы не существовали изолированно, а сплетались в единый сложный клубок противоречий.
1919 год отметился волной крестьянских выступлений. Это была не единая акция, а целая серия вспышек недовольства по всей стране: у них имелись общие причины, хотя в каждом регионе были свои нюансы. Главная причина — политика «военного коммунизма», а точнее, продразвёрстка. Власти принудительно изымали у крестьян хлеб и другие продукты, причём зачастую забирали не только «излишки», но и то, что требовалось для посева или собственного пропитания. Ситуацию усугубляли злоупотребления на местах: бойцы продотрядов нередко вели себя жестоко, устраивали поборы, а местные активисты и коммунисты не всегда учитывали реальные нужды людей. В итоге у многих сложилось ощущение, что деревню просто грабят, — и это вылилось в бунты.
В защиту продразвёрстки могу сказать, что у многих современных людей есть мнение в преднамеренности провести её так, как она была проведена. Однако дело не столько в преднамеренности, сколько в преемственности управленческих практик: после революции исполнителями оказались люди, для которых жёсткие методы принуждения оставались привычной нормой — такой же, какой она была и в царское время. В последующие годы советское государство пыталось преодолеть эту склонность к насилию, но процесс был долгим и противоречивым.
Экономическая необходимость продразвёрстки объяснялась тяжёлым положением с продоволь-ствием в городах. При этом кризис снабжения складывался постепенно: его истоки уходят ещё в дореволюционное время, но ситуация резко усугубилась в годы Первой мировой войны и достиг-ла пика в период Гражданской войны. Царское правительство предпринимало меры (например, ввело продразвёрстку ещё в 1916 году), однако справиться с нарастающим кризисом не смог-ло, в том числе из-за транспортных проблем и падения хлебозаготовок. Временное правитель-ство также пыталось регулировать снабжение, в частности, объявив хлебную монополию, но и эти усилия оказались недостаточными. Когда к власти пришли большевики, они столкнулись с уже глубоко разрушенной системой товарообмена между городом и деревней и были вынуждены применять принудительные меры для обеспечения городов продовольствием. Из-за этого на новую власть легла основная тяжесть ответственности за болезненные решения — и позднее сложилось впечатление, будто проблемы начались именно с приходом большевиков, хотя кризис нарастал задолго до этого.
Основными причинами продовольственного кризиса были транспортный коллапс и острая нехват-ка пригодных складских помещений в городах. Лишь в немногих городах имелись хранилища, поз-волявшие создать запас муки и зерна хотя бы на 10 дней. Большинство городов, в том числе крупные промышленные центры — жили «с колёс», поэтому любые перебои с поставками продо-вольствия немедленно провоцировали забастовки и волнения. По этой причине природа массо-вого недовольства в годы правления большевиков во многом повторяла ту, что наблюдалась ещё в царское время: люди остро реагировали на нехватку хлеба вне зависимости от политического строя. Однако подход к взаимодействию с населением отличался: в отличие от прежней власти большевики активно выходили к народу, публично разъясняли причины трудностей и рассказывали о планах по их преодолению.
Обсуждая этот период, многие современные люди осуждают негуманность большевиков, но при этом не обращают внимания на неоднозначные поступки крестьянства. Большевики сдержали своё слово и раздали крестьянам землю. Крестьяне поделили её и за один‑два года смогли обзавестись довольно крепким хозяйством: наличие 2‑3 коров в хозяйстве стало обычным делом. Однако от этого крестьянского благополучия ситуация с хлебом в городах не улучшилась — напротив, цены на продукты заметно выросли.
Отчёты о результатах продразвёрстки стекались в центр по разным каналам — от местных Советов, партийных ячеек и органов ОГПУ. Благодаря этому в Москве складывалась чёткая картина того, как идёт продразвёрстка. В центре быстро установили, что недовольство крестьян во многом связано с тем, что им трудно было понять какую политическую и экономическую линию проводит страна, а значит, и принять её. Крестьянство по-прежнему считало горожан зажиточной прослойкой и не видело смысла кормить. Из-за этого не видело необходимости повышать урожайность. Напротив, крестьяне сокращали посевные площади, а излишки старались скармливать скотине и домашней птице. К тому же в условиях высокой инфляции и крайне ограниченного товарооборота с городом крестьяне всё чаще делали ставку на натуральное хозяйство, старались производить только то, что нужно для собственного выживания, и по возможности избегали продажи зерна за обесценивающиеся деньги.
В этих условиях большевики принимают решение в каждом селе проводить агитацию с целью разъяснить крестьянам суть проводимой политики и агитировать за советскую власть. Для этого в деревни направляли агитаторов, устраивали собрания и митинги, читали декреты и газеты, организовывали лекции и беседы «на понятном крестьянину языке». Параллельно создавали партячейки и комитеты бедноты (комбеды), которые должны были опираться на беднейших крестьян и доводить линию центра до каждого двора.
Выяснилось, что агитация должна быть регулярной, а не стихийной, поэтому большевики обратились к идее «изб-читален», которые ещё в царское время создавались некоторыми органами местного самоуправления. И действительно, такие учреждения стали одним из немногих мест, где можно было «загнать» крестьян для политинформации. Идея массово открывать избы-читальни активно обсуждалась на VIII съезде РКП(б) в марте 1919 года и даже приняли резолюцию VIII съезда РКП(б) «О политической пропаганде и культурно-просветительской работе в деревне»: ставилась задача, чтобы не осталось ни одной деревни без такого пункта. Зачастую она оставалась лишь в планах, но уже к осени того же года возникла вопиющая необходимость повсеместно реализовать эту идею.
Обращение внешкольного отдела Наркомпроса РСФСР в ноябре 1919 года «Об оказании помощи в работе изб-читален» — это циркуляр, который рассылался местным партийным организациям. В нём избы-читальни назывались «прекрасным полем для идейного влияния коммунизма» и содержался призыв к партийным ячейкам активно помогать в их организации и работе. По сути, это был один из первых нормативных документов, который прямо увязывал избы-читальни с задачами коммунистической пропаганды на селе, ещё до того, как сеть получила более чёткое оформление в декретах и положениях.
Уровень серьезности в этом направлении был настолько высоким, что в 1919-1920 годах Госиздат выпустил «Положение об избах-читальнях» в виде плаката-обращения (в том числе известный плакат Б. Зворыкина 1920 года), где определялись порядок их организации и основные функции.
Изба-читальня задумывалась, прежде всего, как агитпункт: сюда приходили, чтобы послушать, как устроена новая власть, разобрать плакаты, вникнуть в декреты, проникнуться духом перемен. В идеале избач должен был не столько учить читать, сколько доносить правильную линию — громко, доходчиво, с расстановкой. Но реальность быстро смешала планы.
В деревню навалилась тотальная неграмотность: люди не могли прочесть даже самый простой лозунг, не говоря уже о газетах и брошюрах. И тогда изба-читальня, поневоле, стала пунктом ликбеза. Вместо одной агитации пришлось сначала объяснять буквы, складывать слоги, разбирать короткие фразы. Часто это делали прямо на лету: в углу ставили парту, доставали буквари, а рядом висели плакаты, чтобы и грамоту дать, и сразу показать, зачем она нужна.
Так из «рупора власти» изба-читальня превратилась в первую ступень школы для взрослых: здесь не просто просвещали, а буквально учили людей видеть и понимать напечатанное слово. Агитационный заряд – сместился на вторые номера, после азбуки.
Очень быстро после запуска программы выяснилось, что организация изб-читален была почти неподъёмной задачей, и упиралось это в два главных препятствия: материальную необеспеченность и острый кадровый дефицит.
Для этого в 26 декабря 1919 году Совет Народных Комиссаров РСФСР принял декрет «О ликвидации безграмотности среди населения РСФСР» и развернули сеть ликпунктов.
Большевики столкнулись ровно с той же самой проблемой, что и Екатерина II во время своей образовательной реформы.
Материальная сторона выглядела удручающе. Избы-читальни нередко размещали в случайных, плохо приспособленных помещениях — в бывших лавках, пристройках или даже в наёмных жилых избах. Зимой многие из них попросту не работали: не хватало дров для отопления, а без тепла собирать людей было невозможно. Освещение зависело от керосиновых ламп, но сам керосин в деревне был дефицитом. Книг и учебных материалов катастрофически не хватало, причём те издания, что поступали, часто не отвечали запросам крестьян: вместо нужной сельскохозяйственной и технической литературы присылали преимущественно агитационные брошюры, которые оставались невостребованными. Бюджеты на содержание изб были мизерными: их не хватало даже на базовые нужды — подписку на газеты, мелкий ремонт, закупку простейшего инвентаря. Нередкой была и бытовая подмена функций: избу-читальню занимали под хозяйственные цели — ссыпку зерна, склад, кузницу.
Кадровая сторона оказалась не менее тяжёлой. Грамотных людей в деревне изначально было мало, а желающих работать избачом за низкую и к тому же нерегулярно выплачиваемую зарплату — ещё меньше. На эту должность часто назначали кого придётся: отставных солдат, малограмотных активистов, случайных людей, совмещавших эту работу с другими обязанностями. Специальной подготовки у большинства не было: человек, которому предстояло вести просветительскую работу, нередко сам едва справлялся с чтением вслух. Текучесть кадров была колоссальной — свыше 80 % избачей работали на месте менее года. Многие трудились по совместительству, например, одновременно исполняя обязанности секретаря сельсовета или школьного учителя, и не могли уделять избе-читальне достаточно времени.
Но в отличие от Екатерины II большевики отнеслись к этой задаче куда серьезнее и их не пугал масштаб. Напротив, они считали безграмотность пособницей антикоммунистических сил.
Но существовал ещё и другая причина — немалая доля взрослых крестьян так ещё и не понимала, зачем власть их гонит учить и писать. С точки зрения крестьянина, эта грамота была не спасением, а издевательством. День и так короче воробьиного носа: скотину надо напоить, дрова натащить, пашню не запустить, а тут ещё какой-то уполномоченный с букварём на порог лезет: «Учись, государство велит!» Вот и получалось, что мужик упирался ногами в землю, а государство его тянуло за букварь.
Поэтому во время этой программы применялось не малое административное воздействие, чтобы заставить взрослых людей обучению. Даже лютые антисоветчики не пытаются оспорить необходимость принуждения в искоренении безграмотности.
19 июля 1920 года была создана Всероссийскую чрезвычайную комиссию по ликвидации безграмотности (ВЧК ликбез) при Наркомпросе; на местах действовали губернские, уездные и волостные комиссии — их называли «грамчека». Она взяла под контроль организацию обучения: открывала пункты (ликпункты), готовила учителей, заботилась об учебниках.
Правило было простым: в любом населённом пункте, где больше 15 неграмотных, открывался ликпункт. Под школы приспосабливали что придётся – народные дома, клубы, избы, церкви, помещения при заводах
Программа-минимум ликпункта: читать печатный и письменный текст, делать краткие записи, писать целые и дробные числа и проценты, разбираться в диаграммах, а также изучать «основные вопросы строительства Советского государства». Учились три-четыре месяца (с 1922 года — до семи-восьми)
Поначалу дело шло очень тяжело. Как отмечали сами руководители кампании, не было учёта неграмотных, учебников, программ и методических установок; учительство не было «политически завоёвано»; не хватало бумаги и карандашей. Буквари для взрослых пришлось создавать заново — первые массовые советские буквари вышли в 1920-1924 годах и носили откровенно агитационный характер
В 1922 году на I Всероссийском съезде по ликвидации неграмотности определили приоритеты: учить в первую очередь красноармейцев, призывников, рабочих совхозов, профсоюзных и комсомольских активистов в возрасте 18-30 лет. В армии ликбез шёл параллельно: открывались школы для неграмотных, проводились митинги и чтение вслух газет. В 1925/26 учебном году в программы ликбеза ввели обязательную «политграмоту».
В конце 1923 года по настоянию Крупской и Луначарского создали Всероссийское добровольное общество «Долой неграмотность» во главе с Калининым. Съезд Советов в январе 1924 года поставил срок полной ликвидации неграмотности к 1927 году, к десятилетию Октября — план не выполнили.
Тогда кампанию «развернули» заново. В 1928 году по инициативе ВЛКСМ стартовал всесоюзный культпоход, и лексика стала откровенно милитаристской: «культштурм», «культармейцы», «штабы культпохода», «бой с неграмотностью». К середине 1930 года культармейцев стало около миллиона. Они сами проводили переписи неграмотных, печатали буквари, делали классные доски и добывали деньги; практиковалось «культшефство» — предприятие брало под опеку село и посылало туда сотрудников. Позже ввели и соревнование: кто первым ликвидирует неграмотность на своей территории.
Переломный момент — 1930 год: постановление о всеобщем обязательном начальном обучении детей закрыло главный источник пополнения «армии неграмотных». Программы ликбеза пересмотрели (330 занятий: 10 месяцев в городе, 7 на селе), а акцент сместился с ликвидации безграмотности на борьбу с малограмотностью. К 1936 году было обучено около 40 миллионов человек; в 1933-1937 годах в учтённых школах ликбеза занималось свыше 20 миллионов неграмотных и примерно столько же малограмотных. По переписи 1939 года грамотность достигла почти 90% — неграмотность перестала быть острой социальной проблемой, и кампания была объявлена выполненной.
Ликвидация безграмотности продлилась до 1940-х годов. Полностью массовую неграмотность в СССР ликвидировали после Великой Отечественной войны, когда экономика и школа восстанавливались.
После войны СССР участвовал в ликвидации безграмотности таких стран как Румыния, Болгария, Албания, Югославия, Польша, а также в некоторых странах Азии, Африки и латинской Америки.
Советскую кампанию по ликвидации безграмотности называют крупнейшей и самой успешной кампанией грамотности в мировой истории. Множество зарубежных исследователей это был беспрецедентный эксперимент: прежде никто в мире не пытался за такие сроки научить читать и писать столько взрослых людей. Американский историк Бен Эклоф писал:
«Есть все основания заключить, что за 22 года (1917-1939) Советский Союз сделал то, на что Британии, Франции и Германии потребовалось бы как минимум столетие».
ЮНЕСКО высоко оценило советский опыт и впоследствии использовало его при организации программ в Азии, Африке и Латинской Америке. В 1960-е это оформилось институционально: Генассамблея ООН поручила ЮНЕСКО подготовить мировой план борьбы с неграмотностью, в 1962 году прошёл первый Международный конгресс по борьбе с неграмотностью с участием 48 стран, где разрабатывались рекомендации по организации такой работы.
Трудовая школа
Большевики, провозгласив в Декрете об отделении церкви от государства и школы от церкви, что вера — теперь личное дело гражданина, тем самым сняли с церкви воспитательные функции в отношении молодёжи и возложили их на новую — трудовую школу.
Неудивительно, что поначалу в школьной практике доминировало антирелигиозное воспитание: если родителей в детстве наставлял священник, то теперь их место занял учитель. Однако в 1930-х годах от такого подхода стали постепенно отказываться, а позже появился прямой запрет на проведение антирелигиозной агитации в стенах школы.
Не стоит искать в запрете смену курса. Внутри партии, конечно хватало «религиозных борцунов», но их активность не имела системной поддержки, а чаще всего рассматривалась, как вредительская. С ростом роли комсомола и пионерии религия просто проигрывала в конкуренции за мировоззрение молодежи, поэтому акцентировать внимание на религии в школе уже не считали нужным.
В прошлой главе я указывал, что крестьянство не видело смысла кормить горожан, в этом проявлялась логика индивидуалиста, замкнутого на своём хозяйстве. Теперь требовалось поменять её на логику, согласно которой труд каждого — это сознательный вклад в общее дело — развитие страны.
Молодой власти необходимо было привить в подрастающем поколении, что их труд – не повинность, а сознательное участие в строительстве нового общества. Эта смена акцентов напрямую отражалась в образовательной политике: школа должна была не просто давать знания, а формировать новое отношение к труду. Именно поэтому в основу «единой трудовой школы» заложили идею общественно полезного труда.
Идея «трудовой школы» родилась в европейской педагогике задолго до революции. Её развива-ли Жан-Жак Руссо, Иоганн Песталоцци, а в России — К.Д. Ушинский и его последователи: труд рассматривался как средство воспитания и основа обучения. В начале XX века влиятельной стала концепция американца Джона Дьюи — «школа труда», где знания добывались через практическую деятельность ребёнка, а не через заучивание. В дореволюционной России существовали опытные учебные заведения, работавшие в этом духе (например, колония «Бодрая жизнь» С.Т. Шацкого), но массовой школы в таком формате не было. После 1917 года новая власть взяла идею трудовой школы за основу перестройки всей системы образования. Реформу курировал Наркомпрос во главе с А.В. Луначарским, а ключевую роль сыграли Н.К. Крупская и П.Н. Лепешинский.
Под лозунгом «мы создадим новое общество» предлагалось отказаться от «буржуазных» элементов школьной системы, таких как оценки, экзамены и тому подобное. Для этого труд встраивали в учебный процесс: школьники осваивали ремёсла, работали в мастерских, участвовали в общественно полезных делах, так связывали знания с реальной жизнью и формировали пролетарское мировоззрение. При этом ставка делалась и на политехническую подготовку: важно было дать детям представление о разных отраслях хозяйства, чтобы они осознанно выбирали профессию и становились нужными стране специалистами.
Не удивительно, что именно в это время — 19 мая 1922 года на II Всероссийской конференции Российского коммунистического союза молодежи (РКСМ) создается Всесоюзная пионерская организации имени В.И. Ленина. Среди пионеров активно развивалась помощь нуждающимся: ребята участвовали в субботниках, помогали семьям красноармейцев, работали на пришкольных участках и в сельских хозяйствах, тем самым на практике осваивая идею общественно полезного труда. Это всё отголоски той политики воспитания подростков.
Первые годы гражданской войны мешали активному внедрению труда в школу. Ближе к 1920 году появились примерные программы, впервые отходившие от предметного преподавания. В 1922 году школьное обучение сократили до семилетки (4+3 года), а система сформировалась как начальная школа, семилетка и старшая ступень.
В 1923 году стали вводиться комплексные программы ГУСа (Государственного учёного совета):
-
отдельные учебные предметы фактически отменялись; вместо них — «комплексы»: темы из разных областей знания объединялись вокруг жизненных явлений в трёх разделах: «природа и человек», «труд», «общество».
-
провозглашались «три незыблемых принципа»: комплексность, связь школы с современностью и краеведение.
-
широко входили «активные методы» — экскурсии, лабораторная работа, исследовательский метод, а также заимствованные с Запада Дальтон-план и метод проектов.
Удивительная деталь: в первых программах требований к навыкам чтения, письма и счёта не было вообще (понятно, почему родители и учителя бунтовали).
Внедрение комплексных программ вместо традиционных предметов должно было показывать ученикам реальные жизненные проблемы — не раздробленные по отдельным дисциплинам вроде «математики», «истории» или «биологии», а взаимосвязанные. К примеру, на темы «Урожай» дети изучали биологию растений, выполняли расчёты объёмов и затрат, узнавали о сельскохозяйственном труде и о том, как устроены социальные отношения в деревне. Преимущество такого подхода состояло в том, что обучение напрямую связывали с реальной жизнью и трудом, а у ребёнка меньше шансов воспринимать школьные предметы как изолированные, никак не связанные друг с другом блоки.
Комплексность шла в паре с «активными методами»: экскурсии, лабораторные работы, исследовательский метод, Дальтон-план и метод проектов. В советской модификации проект стал коллективным — так родился бригадно-лабораторный метод, фактически ломавший классно-урочную систему: вместо прослушивания уроков дети работали в бригадах по карточкам-заданиям, ставили опыты и наблюдения, а цикл замыкался общей конференцией.
Бригадно-лабораторный метод вобрал в себя лучшее, что могли предложить педагогические искания того времени. Ученики сами искали информацию, планировали работу, распределяли задачи внутри группы — и через это учились ответственности, взаимопомощи и самостоятельности. Знания не спускались сверху, а добывались в совместном труде, а учитель из «источника истины» превращался в консультанта. На бумаге это была красивая картина: дети вместе исследуют реальную проблему, каждый вносит свой вклад, а коллективный результат сильнее суммы отдельных усилий.
В 1920-е годы это выглядело так. Бригада из пяти‑шести учеников получала задание, привязанное к комплексной теме — скажем, «Труд крестьянина весной». Дети сами искали материал: одни считали посевные площади, другие разбирались с биологией растений, третьи изучали социальные отношения в деревне. Результат оформляли в общий отчёт или стенную газету, а учитель лишь помогал по необходимости.
В школах широко внедрялся метод проектов хорошо знаком современным родителям — его сейчас активно используют в школе. Его цель — пробудить у ученика интерес к знаниям: не ограничиваться только тем, что есть в учебной программе, а учиться самостоятельно искать новое, в том числе и за пределами школы. Когда ребёнок работает над проектом, он осваивает целый набор важных навыков. Он учится отличать полезную для задачи информацию от лишней, разбираться, каким источникам можно доверять, а каким — нет. Пробует выдвигать свои предположения и проверять, насколько они верны. Учится видеть слабые места и пробелы в собственных рассуждениях, а ещё — понятно рассказывать о своей работе, отвечать на вопросы и уверенно отстаивать свои идеи.
Но всё эти нововведения были красивыми только на бумаге.
К январю 1925-го программы ГУСа действовали уже третий учебный год (с 1924/25 они стали обязательными, за их внедрением следили инспекторы), и у делегатов накопился конкретный, практический счёт претензий, а не абстрактная «борьба старого с новым».
Первым тревожным «звоночком» прозвучал на I Всесоюзном съезде работников просвещения, но в историю вошёл именно как «учительский съезд». Съезд проходил с 12 по 17 января 1925 года в Большом театре, на него съехалось около 1660 делегатов со всего Союза — большинство составляли сельские учителя. В президиуме сидели Калинин, Крупская, Луначарский, Бухарин, Зиновьев; с приветствиями выступали Покровский и Клара Цеткин. Съезд был срежиссирован, как праздник сближения партии с учительством: делегатов возили в Кремль, водили в оперу («Князь Игорь» в Большом — ария «дайте мне свободу» звучала, конечно, символично), Зиновьев произнёс речь «Знаменательный съезд» с фразой «Шире дорогу родному учителю!».
Но в ответ организаторы съезда столкнулись с жёсткой критикой. Делегаты откровенно рассказывали о тяжелых условиях работы учителей: зарплата (у сельского учителя 17 рублей в месяц против 58 у промышленного рабочего), снабжение школ литературой, престиж профессии. Из 300 анкет делегатов 282 просили выдать политическую и педагогическую литературу бесплатно или со скидкой, а по итогу ГУСа на секциях устроили такой разнос, что это стало одним из главных итогов съезда.
Главная линия критики — потеря базовых навыков. Делегаты съезда прямо заявляли, что комплексные программы приводят к отсутствию прочных знаний по математике и родному языку. Слова делегатов подкреплялись обследованиями: в первом классе дети, прошедшие год по схемам ГУСа, не владели чтением, письмом и счётом на уровне, который давала дореволюционная начальная школа. Учителя хорошо понимали, в чём дело: программы ГУСа изначально просто не содержали требований к навыкам чтения, письма и счёта — ни одного норматива. С этими претензиями на съезд шли не «старорежимные» педагоги-нотовцы, а сельские учителя, многие из которых уже формально приняли советскую школу.
Вторая линия — показной характер внедрения. Делегаты рассказывали, что происходит на местах: школы, введя комплексы, тайком выкраивают в расписании специальные часы на чтение, письмо и счёт, а местные отделы народного образования эту самодеятельность фактически легализуют. Цифры убийственные: на эти «запрещённые» предметные часы уходило в среднем не менее 30% учебного времени, а в крупных городах — до 70% (как в Москве). Иными словами, делегаты фактически признались перед руководством Наркомпроса: система живёт двойной жизнью — для отчёта комплекс, в реальности предметы. Это прозвучало особенно остро, потому что с 1924/25 учебного года комплексные программы были уже обязательными и за их исполнением следили школьные инспекторы.
Третья линия — несоответствие возрасту и перегруженность схем. Программы требовали от учителя пройти весь комплекс темы, но в реальном году времени не хватало; темы вроде «заболеваемость в семье» для первоклассников были явно не по возрасту, а связи между «колонками» часто были притянуты за уши. Учитель физически не успевал освоить схему со школьниками, отсюда и растущая неграмотность.
Итогом этого съезда стала «легализация» специальных часов на отработку базовых навыков, а уже в учебных программах 1925/1926 годов появился обязательный минимум умений, навыков и знаний. Именно чтение, письмо и счёт первыми вернулись в школу, но их ещё нельзя было назвать полноценными предметами, а именно как специальные часы.
В 1927 году первым отдельным предметом, который вернули в школьную программу, стала география. Это был единственный предмет, который можно было безболезненно выделить из комплексной программы обучения и преподавать отдельно — без ущерба для остальных дисциплин.
Учебная программа ГУСа на 1927/1928 год в новой редакции стали первыми обязательными для всех школ и предполагали уже сочетание комплексного и предметного обучения; тогда же впервые появилась отдельная программа трудового обучения.
В 1928 году к перечню комплексных тем Наркомпрос добавил перечень конкретных знаний по грамматике, орфографии и арифметике, которыми должен был владеть ученик.
В 1929-1931 годах вышли последние комплексно-проектные программы, объявленные средством «в корне исправить допущенные ошибки и искривления, приведшие к омертвлению комплексной системы», и в уже в учебных программах 1929/1930 произошёл разворот в обратную сторону: программы стали комплексно-проектными, ещё более бессистемными, с сокращением объёма материала; в них усилился концентризм (одни и те же темы вроде «проращивание семян» повторялись в 1-м и 2-м классах), а первая тема 4-го класса деревенской школы превратилась в проект «От чего зависит урожай, и как его поднять».
Архитекторы системы: сталинские наркомы и становление советской школы
Прежде чем говорить о сталинских преобразованиях в школьном обучении, нужно обозначить политическую ситуацию в стране — она напрямую обусловила необходимость этих перемен.
Коротко обозначим истоки преобразований, и в государстве в целом, и в школе в частности.
Даже после победы Октябрьской революции большевистское руководство всерьёз не помышляло строить социализм в отсталой России в одиночку. Ленин прямо называл Россию страной, «не готовой» к социализму, и ставку делал на мировую революцию: заключение Брестского мира было во многом обусловлено ожиданием скорого восстания в Германии — большевики предполагали (о чём особенно ярко писал Зиновьев в «Правде»), что, когда Россия соединится с революционной Германией, появится реальная возможность строить социализм вместе. Между тем Сталин ещё летом 1923 года писал Зиновьеву: если даже компартии Германии власть свалится с неба, она её не удержит.
Революция в Германии не состоялась. Страна, измотанная гражданской войной и политикой военного коммунизма — продразвёрсткой, запретом торговли, трудовыми повинностями, — к 1921 году оказалась на грани хозяйственного краха: заводы стояли, города голодали, деревня отвечала на изъятие хлеба восстаниями. В этих условиях и был введён НЭП: продразвёрстку сменил продналог, вернулись рынок и торговля. Экономика начала оживать, но сравнительно быстро вскрылись и другие стороны новой политики. НЭП развивался неравномерно: деревня и промышленность восстанавливались разными темпами, безработица росла, а окрепшие нэпманы и новые советские служащие формировали мир, чуждый революционному аскетизму. В стране нарастал бандитизм — политический, уголовный: в разорённых районах люди шли на преступления, чтобы прокормить семьи. Современники и партийная печать тех лет заполнены жалобами на взяточничество и бытовой «разложение» аппарата: председатели сельсоветов и милиционеры берут мзду за любую услугу, директора заводов за счёт предприятий ремонтируют собственные квартиры, многие партработники, по выражению эпохи, «овельможились» и живут в многокомнатных квартирах. Для партийцев, веривших, что строят новый мир, это выглядело не оживлением экономики, а отступлением и перерождением.
После смерти Ленина Сталин сначала в брошюре «Об основах ленинизма» (1924) ещё придержи-вался общепринятой трактовки: для окончательной победы социализма усилий одной страны, особенно крестьянской, как Россия, недостаточно, необходимы усилия пролетариата нескольких передовых стран. Однако уже в декабре 1924 года, в статье «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов», он формулирует противоположное: победа социализма в одной стране возможна и вероятна даже при сохранении капитализма в других странах. Новый тезис Сталин выдал за прямое развитие взглядов Ленина, подкрепив его цитатой 1915 года, а несогласных (прежде всего Троцкого) стал обвинять в «неверии в силы Советского Союза». В апреле 1925 года XIV партконференция закрепила тезис как официальную линию партии.
Под этой сменой стоит понимать, прежде всего смену акцентов: вместо расчёта на скорую революцию в других странах — ставка на внутреннее строительство. СССР должен был показать, что способен выстоять и построить социализм в одиночку, во враждебном капиталистическом окружении; пример сильного советского государства при этом сам становился аргументом для рабочих всего мира. Окончательная победа социализма по-прежнему связывалась с мировой революцией, но отныне отодвигалась на второй план. Сторонники Сталина видели в этом трезвую, реалистичную линию; критики (Троцкий, Зиновьев, Каменев) — отступление от интернациональных ленинских принципов. Именно вокруг этой дилеммы и пойдёт внутрипартийная борьба второй половины 1920-х годов.
Не удивительно, что вначале 1930-х фашизм в Германии стал для Запада чем-то вроде экспериментальной установки: живая модель того, как можно радикально решить «проблему социализма» — с расчётом на будущую адаптацию этого опыта в других капиталистических странах. Но у эксперимента был изъян: образец оказался живым и повёл себя по-своему.
На протяжении конца 1920-х годов Сталин последовательно устранял несогласных с новой линией партии оппонентов в руководстве страны. Это расчистило путь для смены курса: теперь политику стали формировать под новые масштабные задачи — форсированную индустриализацию и сплошную коллективизацию. Курс на «великое наступление» потребовал колоссальных ресурсов и, что важнее для нашей темы, — колоссальных кадров.
В 1928 году страну объявили первые задания пятилетки (1928-1932 гг.): ДнепроГЭС, Магнитогорский и Кузнецкий металлургические комбинаты, Сталинградский и Харьковский тракторные заводы, Горьковский автомобильный завод, Турксиб и десятки других строек.
Но вот здесь выяснилось узкое место. Новые гиганты требовали людей, «умеющих читать, писать, разбирать чертежи», а страна, пережившая революцию и войну, была в массе неграмотной. Кампания по ликвидации неграмотности среди взрослых к концу 1920-х работала, но дала сбой в принципиальном месте: рецидивы. Обученные взрослые забывали грамоту, а взамен обученных приходили новые неграмотные — из числа детей и подростков, не охваченных школой. Крупская точно это сформулировала: нужно «подрезать корни» неграмотности, то есть закрыть главный источник её воспроизводства — неграмотное поколение детей. Плюс кампания уже демонстрировала усталость: культпоход 1928 года набрал к 1930-му около миллиона культармейцев, но общество «Долой неграмотность» превращалось в бюрократическую машину с приписками в отчётах. Иначе говоря, без обязательной школы победа над неграмотностью была бы бесконечной погоней.
Свою роль сыграла и деревня — главный «отказник» всеобуча. Крестьяне в массе не понимали, зачем их детям читать и писать: рабочий ребёнок в поле нужнее, чем в школе. Родители система-тически не посылали детей, особенно девочек, а в трудовую пору изымали их на хозяйственные работы. Пока деревня жила единоличным хозяйством, власти могли лишь уговаривать. Сплошная коллективизация, стартовавшая в конце 1929 года, перевернула ситуацию: она создала механизм принуждения и контроля на селе (колхозы, двадцатипятитысячники, сельсоветы), через который стало возможно заставить отдать детей в школу. Сама датировка постановления красноречива: оно появилось на пике коллективизации, и механизмы мобилизации деревни уже были обкатаны. Более того, учителей и учеников вскоре стали активно использовать как инструмент самой коллективизации: разъяснительной работы, раскулачивания, создания колхозов.
Оборотная сторона: страна была не готова к всеобучу организационно. Дефицит учителей исчислялся тысячами — на одном Урале в 1930/31 учебном году не хватало почти 5 тысяч учителей начальных классов, а в следующем году уже около 40 тысяч; в Свердловской области дефицит достигал 3 тысяч. Из-за нехватки кадров к преподаванию привлекали людей с неполным средним и даже начальным образованием — 49% выдвиженцев на Урале имели лишь неполное среднее, 51% — только начальное. Помещений тоже катастрофически не хватало, и их решали превращением в школы бывших усадеб, домов раскулаченных и даже культовых зданий.
Наконец, сменился и персональный расклад. В 1929 году либерально настроенного наркома Луначарского сменил Андрей Сергеевич Бубнов — сталинский выдвиженец, которого поставили во главе Наркомпроса, чтобы перевести ведомство с «экспериментального» курса на мобилизационный.
Бубнов Андрей Сергеевич — нарком Просвящения с 12 сентября 1929 года по 13 октября 1937 года
Луначарский руководил Наркомпросом 12 лет — с октября 1917 по сентябрь 1929 года, небывало долгий срок для члена ленинской администрации. За это время он успел зарекомендовать себя как «самый человечный нарком»: защищал Большой театр от закрытия, по преданию, выхлопотал Бунину право на выезд за границу, хлопотал о выезде больного Блока, сдерживал левацкие порывы «сбросить классиков с парохода современности».
Андрей Бубнов был человеком совсем другого склада. В отличие от Луначарского, он восприни-мался как партийный администратор и исполнитель жёсткой линии. Его путь в руководстве был прочно связан с дисциплиной и подчинением решениям ЦК: ещё в революционные и послерево-люционные годы он зарекомендовал себя как организатор, способный «доводить до результата» даже самые трудные задачи. До назначения в Наркомпрос он занимал важные посты в военном ведомстве и партийном аппарате, где ценились не дискуссии, а чёткое выполнение директив.
XVI съезд ВКП(б) (26 июня – 13 июля 1930 года) вошёл в историю как «съезд развёрнутого наступления социализма по всему фронту». В своём политическом отчёте Сталин прямо обозначил приоритет: «Главное теперь — перейти на общеобязательное первоначальное обучение… настало время, когда мы должны взяться за полное осуществление всеобщего обязательного первоначального образования. Я думаю, что съезд поступит правильно, если он примет определённое и совершенно категорическое решение».
Эта позиция опиралась не только на сводки Наркомпроса: Сталин был знаком с проблемами школьного образования и из личного опыта, в тот период в школе учился его сын Василий, а позднее и дочь Светлана. Поэтому трудности системы он видел не только в отчётах, но и через повседневные заботы родителя.
Итогом съезда стало принятие 25 июля 1930 года постановления ЦК ВКП(б) «О всеобщем обязательном начальном обучении»; 14 августа его продублировал декрет ЦИК и СНК СССР. Согласно документам, обучение детей 8‑10 лет становилось обязательным в объёме четырёхлетнего курса, а в промышленных городах и рабочих посёлках вводилась обязательная семилетка; обязанность посылать детей в школу возлагалась на родителей.
При этом постановление 1930 года не было новой инициативой – оно фактически принуждало к исполнению уже объявленной задачи. Ещё декретом от 31 августа 1925 года «О введении в РСФСР всеобщего начального обучения» был установлен десятилетний срок для внедрения всеобуча, однако темп реализации оказался неудовлетворительным. В самом постановлении 1930 года прямо констатировалось: «Подготовка и проведение всеобщего начального обучения шли до сих пор неудовлетворительным темпом. Советские органы, а также профессиональные и общественные организации уделяли этому делу совершенно недостаточное внимание».
Важно и то, в какой форме был принят документ: не как инициатива Наркомпроса, а как постановление ЦК и декрет высших органов власти — это подчёркивало, что темп задаёт центр, а Наркомпрос отвечает за исполнение.
5 сентября 1931 года вышло постановление «О начальной и средней школе» — главный документ всей эпохи. В нём констатировалось, что школа «не даёт достаточного объёма систематических общеобразовательных знаний», и требовалось организовать «научно-марксистскую проработку программ», обеспечив «точно очерченный круг систематизированных знаний» (родной язык, математика, физика, химия, география, история) — с 1 января 1932 года преподавание должно было пойти по пересмотренным программам. Фактически это означало приговор «методическому прожектёрству» 1920-х: метод проектов, лабораторно-бригадный метод и прочие новации переставали быть магистральной линией.
В 1920-е годы школьные «эксперименты» нередко оборачивались хаосом: учебная нагрузка не нормировалась, значительная часть времени уходила на внеучебные дела. Не было ни чёткого расписания, ни понятных границ между учёбой, производственным обучением и общественной работой. На практике в школах отсутствовали даже базовые нормы: не регулировались продолжительность уроков и перемен, не фиксировались правила поведения учащихся, не было чётких процедур приёма, перевода и выпуска. Всё это порождало произвол и путаницу, мешало планировать учебный год и объективно оценивать результаты.
15 февраля 1932 года вышло постановление СНК РСФСР «Об упорядочении внутреннего распорядка в массовой школе». Оно фактически вернуло школе её базовую функцию — обучение. Документ вводил единые правила внутреннего распорядка, призванные дисциплинировать и учеников, и педагогов, и местные органы управления образованием.
25 августа 1932 года вышло постановление «Об учебных программах и режиме в начальной и средней школе». Оно окончательно положило конец комплексному обучению в школе и, что особенно важно, закрепило урок с твёрдым составом учащихся и строгим расписанием в качестве основной организационной формы учебной работы. Постановление предусматривало систематическое изложение материала учителем, самостоятельную работу с учебником, письменные и лабораторные работы, а также индивидуальный учёт знаний учащихся. При этом лабораторно-бригадный метод был прямо осужден.
Но куда хуже была ситуация с учебным материалом. В регионах царил разнобой: на местах активно выпускали так называемые «краевые учебники». Зачастую они страдали серьёзными методическими недостатками, из-за чего дети в разных частях страны осваивали разный объём знаний, что прямо противоречило задаче создания единой образовательной системы.
Не меньше проблем создавала и мода на постоянно обновляемые учебные форматы, меняющиеся чуть ли не каждый год: «рабочие книги», «рассыпные учебники», наборы брошюр и заданий. Власти всё отчётливее видели в этом системную проблему, мешающую выстроить последовательную программу и закрепить у учеников прочную базу.
Логичным ответом на этот хаос стало постановление от 12 февраля 1933 года «Об учебниках для начальной и средней школы». Оно задало принципиально иной подход: вместо разрозненных, быстро устаревающих изданий вводились единые «стабильные» учебники, рассчитанные на длительный срок использования, по одному обязательному на каждый предмет. В документах прямо звучала жёсткая оценка: требовалось «ликвидировать существующий метод нескончаемого проектирования учебников». Утверждать их должен был Наркомпрос РСФСР, а издавать — Учебно-педагогическое издательство (Учпедгиз).
За реализацию реформы взялись основательно. Комиссию по учебникам возглавил А. С. Бубнов, в её состав вошли Н. К. Крупская, видные учёные, методисты и опытные учителя. К созданию новых учебников привлекли широкий круг специалистов, чтобы обеспечить и научную точность, и педагогическую продуманность. Внедрение единых стабильных учебников планировали начать уже с 1 сентября 1933 года — это стало важным шагом к тому, чтобы школа по всей стране давала ученикам одинаково прочную и системную базу знаний.
Следующее постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 мая 1934 года «О структуре начальной и средней школы в СССР» устанавливались три типа школ: начальная (4 класса), неполная средняя (5‑7 классов) и средняя (8‑10 классов); «группы» переименовывались в классы с единой нумерацией от I до X.
Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об организации учебной работы и внутреннем распорядке в начальной, неполной средней и средней школе» от 3 сентября 1935 года вновь критиковало Наркомпрос, в частности, за использование понятий «ступени» и «концентры» вместо чёткой единой структуры, а также за ежегодные правки учебных программ, дезориентировавшие учителей и мешавшие ученикам прочно усваивать материал.
Документ вводил ряд мер, которые вскоре стали привычной частью школьной жизни:
фиксированное число уроков в день для разных классов;
пятибалльную систему оценок — от «очень плохо» до «отлично»;
переводные и выпускные испытания;
аттестаты и переводные свидетельства;
единые правила поведения учащихся;
похвальные грамоты;
право медалистов поступать в вузы без экзаменов;
возможность сдать экзамены экстерном за VII и X классы.
Эти нормы должны были сделать учебный процесс более упорядоченным и предсказуемым, а систему оценки знаний – более объективной.
4 июля 1936 года вышло постановление ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе наркомпросов», ставшее финальной точкой в отказе от педагогических экспериментов 1920-х годов.
Педология, претендовавшая на статус «науки о детях», в те годы активно проникала в школу: её специалисты с помощью тестов и обследований «сортировали» учеников, определяя, кто «дефективный», кому идти во вспомогательную школу, а кого считать малоспособным. На практике это нередко сводилось к формальным цифрам, игнорировавшим реальные усилия ребёнка и работу учителя. В постановлении такой подход был жёстко осуждён как антинаучный и вредный, а сама педология — ликвидирована как направление в системе образования. Педологов отстранили от работы в школах, а тесты и массовые обследования детей вывели из педагогической практики.
Этим документом фактически завершился поворот к традиционной школе: на первый план вновь вышли систематическое преподавание, авторитет учителя и оценка знаний по учебным результатам, а не по сомнительным «коэффициентам».
При этом отдельно стоит отметить заслугу А.С. Бубнова: он уделял большое внимание не только строительству новых школ, но и ремонту старых зданий. За время его руководства Наркомпросом (1929‑1937) сеть школ в РСФСР увеличилась примерно на 15‑25 тысяч учреждений.
Конфликт Бубнова с Крупской — отдельная драма внутри этой истории, и начался он не с вражды, а с восхищения.
Назначение Бубнова в 1929 году Надежда Константиновна поддержала. Крупская, не ладившая с Луначарским, устало вздохнула: наконец в наркомате «начинает преобладать деловой стиль руководства» — дисциплина, порядок, исполнение. В 1933 году она ещё писала свои знаменитые слова о наркоме, «которому вся его предыдущая работа, весь предыдущий опыт борьбы обеспечивали широту партийного кругозора». Если бы эту цитату растащили по двум разным томам — 1929-й и 1937-й — читатель никогда не поверил бы, что сказана она об одном человеке.
Но уже в первые месяцы их пути разошлись. Крупская с конца 1929 года лишилась поста заместителя наркома и была отодвинута на руководящую работу в Главполитпросвете — комитете политического просвещения взрослых. Новый нарком её «не жаловал»: человек, при котором Крупская прошла через всю школу Ленина, оказался для него не первым лицом системы просвещения, а тяжелым наследством, оставшимся от прошлой эпохи. Расплата пришла быстро. На Бауманской районной партконференции 1929 года, когда Крупская осмелилась заметить, что коллективизация проходит «не по-ленински», Бубнов атаковал её прилюдно и встал рядом с Кагановичем, заявившим, что жена Владимира Ильича не имеет монополии на ленинизм. Бубнов вторил ему без обиняков:
«Крупская — это не тот маяк, который приведёт к добру нашу партию».
Она этих слов не забыла.
Глубже личной обиды лежало расхождение идейное — и по всем главным вопросам они стояли по разные стороны. Крупская осталась человеком ленинской политехнической школы: соединение обучения с производительным трудом она считала не экспериментом, а заветом Маркса, воспроизведённым в пункте двенадцатом партийной программы. Когда школа уходила в отрыв от жизни, она протестовала; когда её затягивало в сплошной труд, снова протестовала. Бубнов же проводил ту линию, которую задавал центр, и к середине 1930-х эта линия всё дальше уходила от ленинской.
Символична история одного письма. В августе 1935 года Крупская, минуя наркома, отправила документ прямо Сталину — по вопросу об обучении взрослых. Резолюции вождя на полях были для наркомата уничтожающими:
«т. Крупская права в вопросе об обучении взрослых»,
«»Правда» должна поместить статью т. Крупской»,
и по одной из страниц — короткое «Позор для ИМЭЛ!».
Сталин становился на сторону вдовы Ленина против собственного наркома. Для аппарата это читалось однозначно.
Последний раунд пришёлся на 1937 год. В феврале, узнав, что ЦК ставится на голосование вопрос о ликвидации преподавания труда и закрытии школьных мастерских, Крупская написала письмо Кагановичу — сдержанное по форме и отчаянное по сути:
«Не реорганизация труда, а его ликвидация».
Она перечисляла Маркса, Энгельса, Женевский конгресс 1866 года, партийную программу — и напоминала, что решение принимается «в момент победы социализма», когда, казалось бы, заветы о трудовой школе должны были наконец осуществиться. Голосование прошло так, как предполагало: в 1937 году трудовое обучение было исключено из школы, мастерские ликвидированы. Крупская проиграла этот бой окончательно — и знала, чем теперь пахнет её положение. А в июле она написала Сталину о самом наркоме. Письмо от 5 июля 1937 года — это уже не спор о педагогике:
«Власть наркома в наркомате безгранична… Нельзя, чтобы нарком грозил не только уволить с работы, но и исключить из партии. Это безмерно усиливает бюрократизм, подхалимство, и без того процветающие в наркомате… Получается атмосфера подсиживания друг друга, сплетен, чтения в сердцах, получается безысходная склока… Всё это пагубно отражается на деле».
Читая эти строки, трудно отделаться от мысли, что Крупская писала не только о наркомате. Страна жила в той же атмосфере подсиживания, сплетен и чтения в сердцах, только власть там была безграничнее наркомовской.
В 1937 году дистанцироваться от человека, вокруг которого смыкалось кольцо, значило остаться на свободе. Её письмо могло быть и мстительным, и инстинктом самосохранения, скорее всего, тем и другим сразу. По преданию, Сталин ответил ей отрезвляюще:
«Кроме жены Ленина ещё многие знают, что надо делать в народном образовании».
11-12 октября 1937 года нарком не был пропущен в Кремль на пленум ЦК ВКП(б) по удостоверению члена ЦК, а 13 октября услышал из сообщения по радио, что освобождён от должности как «не справившийся с работой». Затем он был исключён из партии и 17 октября арестован.
Арест Бубнова потянул за собой самую длинную цепочку обвинений. Дело в том, что этот человек успел побывать чуть ли не во всех оппозициях. В свои сорок лет — в 1924–1925 годах — он уже был начальником Политического управления РККА и заместителем наркома по военным и морским делам, но при этом четырежды отворачивался от Сталина и четырежды был «прощён», каждый раз получая взамен новый высокий пост. Именно дело Тухачевского превратило эту «либеральность» в смертный приговор: у бывшего главного комиссара Красной армии спросили, как он мог не заметить целую армию заговорщиков.
Была ли рука Крупской роковой для Бубнова? Историки осторожны: точно неизвестно, какое из донесений стало последней каплей. Известно другое: Яков Агранов, первый заместитель наркома внутренних дел, предлагал Ежову арестовать саму Крупскую — и осенью 1937-го был взят под стражу, в чём современники видели расплату за этот «наезд». То есть пока аппарат наркомата выкашивали арестами, вдова Ленина всерьёз гадала, когда посадят её.
По имеющимся у историков данным, следствие добилось от Бубнова признаний — настолько быстро и полно, что его даже не вывели на открытый процесс как свидетеля против Бухарина: к моменту суда он был сломлен, так что в камере на Лубянке его собственные сокамерники слушали, как он уговаривает их подписывать признания. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Андрея Сергеевича к высшей мере наказания, и 1 августа 1938 года приговор был приведён в исполнение.
Тюркин Пётр Андреевич – в должности наркома с 26 октября 1937 года по 28 февраля 1940 года
После смещения Бубнова наркомом просвещения РСФСР в 1937 году стал Пётр Тюркин. Он пробыл на посту всего два с половиной года, но успел сделать немало. Пётр Андреевич пришёл в Наркомпрос не из педагогики, а из партийной работы и газет: до октября 1937 года он возглавлял Ленинградский облисполком и как раз набил руку на стройках школ и библиотек. Для системы он был администратором, который умеет добиваться результата быстро.
Одно из решений было: 15 февраля 1938 года Тюркин распорядился помечать грифом «жалоба» все письма «с мест» и разбирать их вне очереди, а чиновникам наркомата — брать список жалоб с собой в поездки по регионам. Для наркома 1938 года — жест почти инородный, но, может быть, из школы работы с людьми в голодной Самаре.
Ещё с середины 1930-х наметился чёткий вектор на перестройку учебного плана. Уже в 1935 году начали сокращать часы на преподавание труда, замещая их другими предметами. А в феврале–марте 1937-го труд как отдельный учебный предмет отменили вовсе. Официально это объясняли необходимостью освободить время для более глубокого изучения основ наук: физики, химии, биологии. Освободившиеся часы позволили не просто добавить новые темы, а серьёзно расширить программы, включить больше лабораторных работ и наглядных демонстраций.
Только представьте: ещё совсем недавно советская школа в первую очередь боролась с элементарной неграмотностью, а теперь уверенно вводила полноценные курсы естественных наук. Для того времени это был по-настоящему масштабный шаг. На Западе далеко не везде в массовой школе уделяли столько внимания естественно-научному циклу, а в СССР его делали приоритетом — напрямую связывая с задачами индустриализации и подготовки кадров.
При Тюркине курс на усиление естественно-научного цикла стал по-настоящему системным — не разовой инициативой, а логичным продолжением масштабных реформ, за которыми стояли протоколы коллегии Наркомпроса и чёткие планы.
Важной вехой стали и новые школьные учебники по физике, химии и биологии. Именно в этот период их начали создавать по новым принципам: перед авторами ставили чёткую задачу — объяснить детям сложные вещи так, чтобы они стали понятны даже за пределами привычного круга представлений школьников. В учебниках стремились соединить строгую последовательность изложения с практической пользой, показать, как наука работает в реальной жизни.
Советские учебники 1930–1940-х годов сделали серьёзный шаг вперёд, в методической системности, в продуманной структуре, в прикладной направленности. В ряде аспектов они выглядели не менее, а порой и более продуманными по сравнению со многими западными аналогами того времени. Причём речь не столько про глубину научных теорий, сколько про то, как материал подавался для массового ученика и как встраивался в задачи страны.
Именно при нём внеклассное чтение стало важной частью школьной системы, и для этого он активно развивал библиотечное дело в школах. Причём развитию библиотек в сельской местности уделялось едва ли не первоочередное внимание: ведь именно там библиотека нередко оставалась главным местом, где ребёнок мог взять книгу и научиться её понимать.
Идея школьных ученических библиотек родилась не при Тюркине, а при Бубнове: 16 ноября 1936 года СНК СССР принял постановление №1993 «О развертывании сети школьных библиотек и издании литературы для них». В нём прямо констатировалось, что Наркомпросы проявили «полнейшее невнимание» к этому делу, и во многих школах не было вообще никакой детской литературы для внеклассного чтения. Исполнение постановления началось в 1937 году, и вот этот размах пришёлся на Тюркина.
Только на начальную реализацию в 1937 году было отпущено 70 миллионов рублей и задание напечатать 42,5 миллиона книг для школьных библиотек. Каждая начальная школа получала 150–200 книг, неполная средняя и средняя — 400–500. Наркомпрос составил список из более чем тысячи названий — лучших произведений художественной и научно-популярной литературы: русской, народов СССР и западной.
В инструкции Наркомпроса от января 1937 года особо оговаривалось:
«особое внимание обратить на снабжение книгами небольших начальных школ, которые являются преимущественно сельскими, не имеют библиотек, и учащиеся которых, как правило, не имеют возможности где-либо, кроме школы, получать книги для внеклассного чтения».
Для таких школ расчёт шёл отдельно, не менее 140–150 книг даже при наличии до 80 учеников.
Некоторые историки оценивают 1934–1940 годы как период подъёма библиотечного дела «без аналогов по количественному росту в отечественной библиотечной истории», и почти половина этого периода приходится на Тюркина.
Школы, библиотеки, клубы строились повсюду, и важно понимать, что за этой масштабной работой стоял чёткий идеологический замысел. Многие родители, особенно в сельской местности, продолжали не доверять Советской власти. Но, наблюдая, как меняется их ребёнок благодаря школе, как он учится читать, рассуждать, узнавать новое, приобщается к большой культуре, они начинали видеть в этой власти нечто иное: силу, которая всерьёз вкладывается в будущее и даёт детям реальные возможности.
С другой стороны, в 1938-м при создании Государственной публичной исторической библиотеки Тюркин долго не выделял здание и вообще тормозил дело. Оргбюро ЦК 15 июня 1938 года предложило «поставить на вид» наркому, а 30 июля «Правда» напечатала статью директора «Исторички» Яковлева — с прямыми обвинениями в «пассивности» и «невыполнении обещаний». Библиотеку спасло личное вмешательство «высшего руководителя страны» — открылась она только 20 декабря 1938-го. При нём же арестовали директора Московского библиотечного института Г. К. Дермана.
Но для такого масштабного разворота нужны были учительские кадры. С их подготовкой и сетью учебных заведений проблем было не меньше, чем с самой школьной системой. Кадровый голод к моменту назначения Тюркина был чудовищным, и причины были не только «молодой системе нужно много учителей». Во-первых, сама школа росла: всеобуч и переход на семилетку требовали учителей для 5–7 классов, а их готовила катастрофически мало. В-вторых — текучка и низкая привлекательность профессии: скромная зарплата, плохое жильё, перегрузка, особенно на селе.
Даже в послевоенные годы состояние школ и обеспеченность кадрами на Урале и в Сибири оставляли желать лучшего. Челябинская и Свердловская области к концу 1930-х были витриной пятилеток: одна давала 100% всесоюзного никеля и две трети тракторов, другая — Уралмаш и Уралвагонзавод. Темпы роста промышленного производства выше общесоюзных втрое, а по школе — ровно наоборот. Уровень образования уральских учителей был ниже среднего по РСФСР, в Челябинской области школам не хватало четырёх тысяч педагогов, в Свердловской — шести. Но дело не в том, что про школы забыли: наоборот, именно бум заводов лихорадил школу. Вокруг Магнитки и ЧТЗ выросли города, ехали десятки тысяч семей, а педтехникумы региона покрывали только 11–14% потребности в учителях. Индустриализация сделала Урал и лидером промышленности, и чемпионом по нехватке учителей — одновременно и одной рукой.
И власть шла на самые разные меры, чтобы привлечь кадры в отдалённые районы: бесплатно предоставляла жильё, обеспечивала заводским медицинским обслуживанием и бесплатным питанием в заводских столовых, льготным проездом и так далее. Иными словами, власть выворачивалась наизнанку, но чтобы решить поставленную перед собой задачу.
К началу 1941 года в школах РСФСР трудилось 652 тысячи учителей, и почти половина без педагогического образования, а часть кадров просто изъяли: репрессии конца 1930-х выбили из школ около 22 тысяч учителей. Приёмные комиссии педучилищ, чтобы выполнить план набора, принимали до 67% абитуриентов с неудовлетворительными оценками на вступительных экзаменах – «двоечников учили быть учителями».
Ответ Тюркина был не эмоциональным, а инженерным:
-
задача семилетнего всеобуча требовала учителей именно для 5–7 классов — «среднего звена» между начальной школой и вузом. Полноценный пединститут (5 лет) успевал слишком медленно. Решение нашлось в новом типе учебного заведения: учительский институт с двухлетним сроком обучения, дававший неполное высшее образование и выпускавший учителя 5–7 классов. По постановлению СНК РСФСР в 1939 году 48 педагогических училищ были преобразованы в учительские институты; к 1940 году их в РСФСР уже 130, к 1945-му — 187. Это был массовый конвейер: два года вместо пяти, и страна получила учителей физики и истории для села за удвоенно-быстрый срок. Ценой стало «неполное высшее», но выбора не было.
-
после разгрома педологии (постановление июля 1936-го) методическая работа с учителями лежала в руинах — она ведь тоже была «заражена» педологией. И вот приказ народного комиссара Тюркина от 23 октября 1938 года «О восстановлении методических объединений учителей»: вернуть в школы педагогические совещания, предметные методические комиссии, кустовые объединения учителей в районах, прямо с формулировкой «ликвидации последствий вредительства в научно-методической работе». Плюс три положения: о методработе в школе, о кустовом методическом объединении, о районном педагогическом кабинете, тот самый «районо-методист», которого старшее поколение помнит десятилетиями, родился именно из этого приказа.
Через пять дней, 28 октября 1938 года, — приказ № 1430 «О местных институтах усовершен-ствования учителей»: объединить разрозненные институты повышения квалификации и школьные методкабинеты в единые областные институты усовершенствования учителей (ИУУ). Система, которая переживёт и Тюркина, и СССР, — его личная подпись.
При наркомате приняты решения о подготовке учителей через заочное высшее образование: те самые десятки тысяч учителей без диплома должны были «дополучить» образование без отрыва от урока. Работало плохо — учителям не хватало времени, сессии прогуливали, но альтернативы не было.
И штрих к финалу периода: 11 января 1940 года указом Президиума Верховного Совета РСФСР введено звание «Заслуженный учитель школы РСФСР» – буквально в последний месяц тюркинского правления. Персональные звания учителей появились раньше (апрель 1936-го, ещё при Бубнове), а вот почётное «заслуженного» – при Тюркине: государство пыталось сделать профессию престижной не только деньгами.
21 декабря 1939 года — за два месяца до отставки Тюркина — СНК РСФСР принимает постановление «О состоянии всеобщего обязательного обучения в школах РСФСР» с прямой неудовлетворённостью работой Наркомпроса. Среди мер: обязанность Наркомпроса и Госплана к 1 февраля 1940 года внести план укомплектования школ учительскими кадрами на следующий учебный год, создание брошюр для родителей, единых списков школьного оборудования, «учительской библиотечки» от Учпедгиза.
28 февраля 1940 года Тюркин уволился с поста наркома по личной просьбе и получил директорство в Московском инженерно-экономическом институте, заметное понижение. Объяснить это нечем, документов нет. Актив Наркомпроса, собираясь в апреле 1940-го из-за смены руководства, обошёлся без привычного «топтания по трупу», только общие слова о бюрократизме. Значит, «чёрным списком» он не был.
Интересный факт, в декабре 1936 года Бубнов наградил Тюркина персональной автомашиной «М-1» — «за большой вклад в коммунистическое просвещение». Через десять месяцев Бубнова арестовали, а Тюркин занял его кресло. Роскошный по тем временам подарок — от расстрелянного наркома будущему умершему в тюремной больнице.
Потёмкин Владимир Петрович – нарком просвещения с 28 февраля 1940 года по 23 февраля 1946 года
Новый наркомом просвещения Владимир Петрович Потёмкин — фигура по-настоящему масштабная: он успел проявить себя и как крупный дипломат, и как учёный, и как организатор науки, и как руководитель системы просвещения. В каждой из этих ролей он не просто «занимал должность», а реально задавал направление развития.
На годы его руководства пришлись тяжелейшие военные испытания, и это был один из самых трудных периодов для советской школы. Опыт Гражданской войны уже показал, как быстро у детей образуется серьёзная образовательная «яма», если вовремя не вернуть их за парты. Поэтому на вновь освобождённых территориях восстановление школ становилось едва ли не главным приоритетом.
Школы нередко были единственными капитальными кирпичными зданиями в населённых пунктах, и именно поэтому немецкие войска использовали их под казармы, штабы или склады. Из-за этого они становились приоритетной целью для партизан, диверсионных групп и авианалётов; нередко здания уничтожали при отступлении. На оккупированных территориях было разрушено или серьёзно повреждено около 82 тысяч школ. В таких городах, как Сталинград, Минск и Великий Новгород, школы приходилось восстанавливать практически с нуля. Даже в уцелевших зданиях часто не хватало самого необходимого — мебели, досок, освещения и отопления, так что учиться в них было крайне сложно.
Учителей, в том числе военнообязанных, активно привлекали к работе на освобождённых территориях — их считали важнейшим ресурсом для возобновления учебного процесса. Чтобы закрыть острую нехватку кадров, в школы массово брали людей с минимальной подготовкой: выпускников краткосрочных курсов, студентов-заочников, а порой и тех, кто вообще не имел педагогического образования. Это неизбежно сказывалось на качестве преподавания, а высокая текучесть кадров и дополнительная нагрузка на учителей только усугубляли ситуацию.
Для детей, пропустивших из-за войны несколько учебных лет, создавали специальные группы, где за один год старались дать материал сразу за несколько лет. Часто применяли формат «параллельных» классов: ребёнок формально числился в своём возрасте, но занимался по адаптированной программе с упором на ликвидацию пробелов. При этом у многих школьников были не только пробелы в знаниях, но и тяжёлые жизненные обстоятельства — эвакуация, потеря близких, долгое отсутствие привычной рутины. Поэтому методические указания особо подчёркивали необходимость бережного отношения к детям, постепенного наращивания нагрузки и поощрения даже небольших успехов. До сих пор в интернете можно найти фотографии, где дети учатся в полуразрушенных зданиях — с выбитыми окнами, обвалившимися стенами, а порой и вовсе под открытым небом.
В первые послевоенные годы (примерно 1945–1948) система переживала серьёзный кризис — тот самый «провал» в образовании. Он складывался из нескольких факторов.
Пробелы в знаниях и проблема «переростков». Подростки, пропустившие несколько лет обучения, часто стеснялись садиться за одну парту с детьми младше на три-четыре года. Особенно трудно было вернуть в школу ребят, которые во время войны работали на заводах, заменяя ушедших на фронт отцов. У целого поколения образовались значительные лакуны в базовых навыках — чтении, счёте, владении языком.
Социальные и экономические трудности. Страна жила в условиях общего упадка: действовала карточная система, остро не хватало жилья, одежды, обуви и самых простых школьных принадлежностей. Для многих семей обеспечить ребёнка всем необходимым было непосильной задачей — из-за этого дети пропускали занятия или вовсе бросали школу.
Организационные вызовы. Параллельно с восстановлением разрушенной инфраструктуры государство ставило амбициозные задачи, в частности, введение всеобщего семилетнего обучения. Это создавало дополнительное давление на систему: нужно было одновременно латать дыры, расширять сеть школ и выстраивать единый учебный процесс.
Власти реагировали быстро: уже в 1945 году местным органам предписали провести учёт детей, вернуть школьные здания, занятые другими структурами (военными госпиталями, складами, цеховыми помещениями и другими), и разработать меры по закреплению учащихся. Позже усилили подготовку новых кадров — расширили приём в педвузы, развивали заочное обучение, активнее боролись с отсевом и внедряли программы выравнивания знаний. Нельзя сказать, что война откатила школу к уровню начала 1930-х годов: к 1941 году система уже обрела устойчивые формы, и отлаженный предвоенный механизм — единые программы, типовые учебники, налаженная подготовка кадров, как раз и помог относительно быстро восстановить образовательный процесс, несмотря на колоссальные разрушения и нехватку ресурсов.
Но главной заслугой Потёмкина стало не это. Основное, что он оставил после себя, — Академия педагогических наук РСФСР.
Постановление 1936 года «О педологических извращениях в системе наркомпросов» выжгло из школы целую научную отрасль — вместе с ней рухнула и методическая работа. Педагогика осталась без научного дома и без авторитета.
Академию создали 6 октября 1943 года — через два месяца после Курска, в разгар войны. Постановление подписал лично Сталин; опубликовали его в «Правде» и «Учительской газете» 13 октября. Логика была трезвой: стратегическая инициатива в войне уже была у Красной армии, после победы школа понадобится в огромном объёме — и страна начинала готовить научный тыл образования до окончания боёв. За два месяца до Победы, а фактически за полтора года до неё — уже решался вопрос, кто будет разрабатывать педагогику мирного времени.
Подготовку поручили самому Потёмкину и председателю Комитета по делам высшей школы Кафтанову; в рабочую группу вошли Медынский, Каиров, Желваков, директор института психологии Рубинштейн.
Постановление СНК РСФСР от 6 октября 1943 года предписывало: организовать академию в Москве, подчинив её Наркомпросу; вменить в обязанности научную разработку общей, специальной и исторической педагогики, психологии, школьной гигиены и методик; готовить кадры через аспирантуру и докторантуру; передать академии журнал «Советская педагогика»; утвердить президентом наркома Потёмкина; срок открытия — 15 декабря 1943 года. Два месяца — от решения до открытия: темп военного времени.
Устав утвердили 14 февраля 1944-го, а 11 марта 1944-го — состав: 13 действительных членов и 13 членов-корреспондентов. Из 13 академиков семеро были членами «большой» Академии наук — филолог-славист Державин, лингвист Обнорский, историк Панкратова, математик Хинчин, лингвист Щерба… и Алексей Николаевич Толстой — писатель, ставший действительным членом академии педагогики. Смысл жеста прозрачен: наркомат собирал академию не из одних педагогов, а из «большой науки», чтобы поднять вес новой институции.
Состав учреждений: четыре НИИ — теории и истории педагогики, методов обучения, психологии, дефектологии — плюс музей народного образования и Государственная библиотека (с 1946 года — имени Ушинского). В 1944 году приняли 20 докторантов и 30 аспирантов. И военная тема не исчезла, а вплелась в работу: институт психологии изучал военную психологию, институт дефектологии разрабатывал восстановление речи у раненых бойцов — педагогика буквально работала на госпиталях.
23 февраля 1946 года, в День Красной армии, Потёмкин умер на посту — наркомом и действующим президентом академии. Его прах положили в некрополь у Кремлёвской стены, но заложенное им продолжало работать уже без него.
В послевоенные годы советская школа добилась важных результатов, несмотря на тяжелейшие условия. Прежде всего, удалось быстро вернуть в строй саму инфраструктуру: восстанавливали и строили новые здания, возвращали помещения, занятые в войну под госпитали и штабы, обеспечивали школы мебелью и базовыми учебными материалами — во многом за счёт шефства предприятий и помощи колхозов. Параллельно наращивали кадровый потенциал: расширяли приём в педагогические вузы, активно развивали заочное образование, чтобы быстрее закрыть нехватку учителей.
Ключевым шагом стало закрепление всеобщего обязательного семилетнего обучения: к 1949 году оно фактически стало нормой по всей стране. Это позволило резко увеличить охват детей образованием и не допустить массового отсева, особенно в сельской местности и среди рабочей молодёжи. Для тех, кто совмещал работу и учёбу, развивали школы рабочей и сельской молодёжи.
В содержательной части тоже шли важные изменения. В начальной школе появились новые буквари С. П. Редкозумова, А. В. Янковской, Н. С. Воскресенской, ориентированные не только на обучение грамоте: в них сознательно усиливали задачу развивать мышление и речь через сам механизм обучения грамоте. В старших классах в конце 1940-х — начале 1950-х ввели преподавание логики и психологии — осознанный шаг к усилению интеллектуальной составляющей школьного курса. Наконец, укрепляли мотивацию и престиж учёбы: ввели золотые и серебряные медали для выпускников, восстановили чёткие требования к знаниям через систему экзаменов, в том числе на аттестат зрелости, что делало успехи школьников более видимыми и значимыми.
Во многих начинаниях СССР не был первопроходцем, но благодаря масштабу, системности и глубокой интеграции в государственную образовательную политику ему удавалось выходить на лидирующие позиции. Так, в сталинский период школа не просто «выжила» после войны, а смогла стабилизировать систему, расширить охват и заложить фундамент для дальнейшего развития.
Калашников Алексея Георгиевич – в должности министра Просвящения с 19 апреля 1946 года по 24 января 1948 года
Сменив на посту В. П. Потёмкина, он задал иной вектор: школа должна быть не просто передачей знаний, а одновременно и воспитанием.
Калашников не был «чистым» чиновником от педагогики: по образованию — физик, доктор наук, занимался геофизикой и измерительными приборами. Отсюда и его подход: он хотел, чтобы школа и подготовка учителей опирались на чёткие, практически полезные связи с реальной деятельностью, а не замыкались в абстрактных учебных схемах. Для него педагогика была не про отвлечённую теорию, а про измеримый результат и пользу, отсюда и упор на практику, производственный опыт и прикладные навыки.
Уже в мае 1946 года на совещании директоров пединститутов министр обозначил неотложные меры: создавать при вузах прикреплённые опытные школы, вводить обязательную педагогическую практику для студентов, укреплять кафедры методики преподавания профильных предметов и планировать введение государственного экзамена. Часть этих мер начали воплощать: при педвузах действительно стали формировать базы практики, усиливать методическую составляющую подготовки.
Осенью 1947 года Калашников выделил одну из главных проблем школы — высокий процент второгодников: в отдельных регионах он доходил до 15–35 %. В качестве решения предлагалось не просто фиксировать неуспеваемость, а заранее выявлять её причины и применять индивидуальный подход. Опыт педагогов, у которых в классах не было двоечников, предписывалось собирать, изучать и распространять — это была попытка перевести борьбу с отсевом из плоскости наказаний в плоскость системной методической работы.
По инициативе Алексея Георгиевича в июле 1947 года в Москве прошло первое и единственное Всероссийское совещание заведующих кафедрами педагогики, психологии и методики. Участниками стали руководители профильных кафедр из педагогических и учительских институтов со всей страны.
Министр выступил с докладом «Задачи школы и улучшение педагогической подготовки учителей». Он жёстко указал на разрыв между тем, как готовят учителей в вузах, и реальными запросами школы. Калашников заявил, что профессора и преподаватели фактически воспитывают студентов в духе безразличного отношения к профессии учителя: они слишком увлекаются формированием сугубо научных интересов и забывают про саму суть работы с детьми. Это стало сигналом к смене вектора – подготовке педагогов нужно было придать более практико‑ориентированный характер.
Помимо министра, на совещании прозвучали важные доклады. Профессор И. Т. Огородников (заместитель начальника Главного управления высших учебных заведений) говорил о необходимости повышения идейного и теоретического уровня преподавания педагогических дисциплин. Вице-президент Академии педагогических наук РСФСР К. Н. Корнилов посвятил свой доклад состоянию и задачам научно‑исследовательской работы по педагогическим наукам в институтах.
По итогам участники приняли резолюцию. Документ зафиксировал необходимость практико-ориентированной подготовки, усиления воспитательной составляющей и развития научной базы педагогических кафедр, то есть общие подходы к тому, как дальше выстраивать работу.
Параллельно Калашников решал и острые инфраструктурные проблемы. В декабре 1946 года, уже будучи депутатом Верховного Совета РСФСР, он использовал трибуну, чтобы поднять вопросы своего ведомства: требовал наладить государственное распределение учебников, увеличить финансирование школьного строительства и выселить государственные учреждения, которые со времён войны занимали здания школ. Это был прямой и жёсткий запрос на возвращение ресурсов системе образования — шаг, который показывал, что министр мыслил не только методиками, но и конкретными условиями работы школ.
При этом у Калашникова были и более масштабные, стратегические замыслы. Он прорабатывал проект перехода на одиннадцатилетний срок обучения в средней школе — идея была связана с желанием глубже связать обучение с жизнью и производственной деятельностью. Кроме того, министр предлагал сокращать объём некоторых курсов, чтобы сделать обучение менее перегруженным и лучше соотнести его с реальными потребностями общества и местной спецификой: учитывать особенности района, где расположена школа. В целом он настаивал, что содержание курсов должно строиться не только на структуре чистой науки (это формализует знания), а на структуре производственной деятельности человека.
Однако реализовать задуманное не удалось. Масштабным переменам мешал послевоенный контекст: ведомство действовало в логике восстановления — каждый ресурс был на счету. Скудный бюджет и жёсткие идеологические рамки сильно сужали пространство для экспериментов. А 24 января 1948 года Калашников был снят по решению Комиссии партийного контроля за «непартийное поведение и политическую близорукость» в связи с проявленной лояльностью к З.Н. Гинзбург, арестованной как член семьи врага народа. Многие из намеченных на совещании решений так и не получили полноценного продолжения: новый министр А.А. Вознесенский формально не отменил начинания предшественника, но от масштабных реформ (вроде сокращения программ или перехода на 11 лет) отказались — их отложили в «долгосрочную перспективу».
При этом идеи Калашникова о связи обучения с жизненным и производственным опытом не исчезли бесследно. Позже они находили отражение в практике педвузов и в содержании школьных программ, где усиливали прикладные и трудовые компоненты — например, в развитии политехнического обучения и в акценте на производственную практику будущих учителей. Уже в период «оттепели» часть давних замыслов министра получила новый импульс: в 1957 году Калашников создал и возглавил методический журнал «Политехническое обучение» (позже — «Школа и производство»), через который продолжал продвигать идеи практической направленности образования.
Каиров Иван Андреевич — министр Просвещения с 15 июля 1949 года по 28 марта 1956 года, одновременно с 1946 года – президент Академии педагогических наук РСФСР
Иван Андреевич Каиров был министром, который сознательно соединял высокий административный пост с настоящей «полевой» работой: даже будучи министром, он на общественных началах бывал классным руководителем и директором школы, чтобы видеть систему изнутри, а не по отчётам. Рассказывали, что он мог без предупреждения зайти в класс, посидеть на уроке, а потом вместе с учителем разбирать, где теряется внимание детей и что мешает объяснять сложное просто. Такой подход определял и его главные приоритеты…
Под руководством Каирова Академия педагогических наук РСФСР развернула сеть экспериментальных школ и педагогических лабораторий: там проверяли методики, изучали возрастные особенности детей и искали работающие практики, которые затем можно было масштабировать. Это был не абстрактный академизм, а прикладная наука — дать учителю понятные и проверенные решения.
Шла большая работа по систематизации педагогического знания: при Каирове активно издавали наследие классиков педагогики (Ушинского, Толстого, Крупской, Макаренко), выпускали учебники по педагогике для вузов, «Педагогический словарь» и позже «Педагогическую энциклопедию». Смысл был в том, чтобы у учителя и методиста был общий понятийный язык и опора на признанную научную базу.
В практической политике Каиров делал ставку на устойчивость и управляемость системы: усиление методической работы на местах, единые требования к содержанию и оценке, развитие сети педвузов и повышение квалификации. Он не гнался за радикальными экспериментами, а стремился к тому, чтобы школа работала стабильно и опиралась на науку.
Один из показательных примеров – работа по адаптации школьных программ к реальным условиям сельской школы. В нескольких экспериментальных школах на базе АПН пробовали сокращать объём «теоретических» блоков по отдельным предметам и переносить акцент на практические навыки, нужные в местном хозяйстве: расчёты, измерения, основы агротехники, простейшую механику. Параллельно проверяли, как это влияет на успеваемость и на сохранение детей в школе. Результаты не публиковали массово, но именно такие эксперименты давали методистам АПН аргументы для рекомендаций: как строить уроки, чтобы ребёнок видел пользу учёбы сразу, а не «когда-нибудь потом».
Особое место в его повестке занимало сельское образование. Ещё с 1920–1930-х годов Каиров занимался этой темой и сохранял к ней интерес: сеть сельских школ, подготовка учителей для села, связь школьного курса с местными условиями и хозяйством были для него не второстепенным вопросом, а важной частью образовательной политики.
Именно здесь устойчивость системы столкнулась с самым серьёзным вызовом. Проблема образования в сельской местности заметно контрастировала с общими достижениями советской школьной модели и оставалась её самым уязвимым звеном. Когда в 1949 году ввели обязательное семилетнее обучение, и дети, и родители, и местные администраторы оказались к этому не готовы.
Согласно данным Министерства просвещения РСФСР, «отсев» из школ в конце 1940-х – начале 1950-х был настолько мощным, что в 1953/54 учебном году семилетнюю школу окончили лишь 52,5 % учащихся из числа принятых в пятые классы, а в 1954/55 учебном году — 53,3 %. В документе, который партийный комитет министерства направил в начале 1956 года в ЦК, уточнялось: по городским школам процент окончивших семь классов составлял 73,2 %, а в сельской местности он не превышал 45 %. Притом что на 1950 год в сельской местности проживало 61,5 % населения страны, эти цифры выглядели особенно внушительно.
Причины лежали не только в инфраструктуре, но и в укладе жизни. В деревне ещё сохранялись представления, по которым судьба детей всецело зависела от воли родителей и родственников. Стремление ребёнка к грамоте нередко воспринималось как уход из «своего» круга, почти как бунт против родовой традиции. В крестьянской среде бытовало убеждение, что «книжное» образование отрывает от земли, делает человека «чужим» и порой ненужным в хозяйстве: рабочие руки были на вес золота, и семья часто прямо сопротивлялась тому, чтобы подросток уезжал учиться.
Этот конфликт между семейным долгом и жаждой знания неоднократно становился сюжетом в советской культуре. Правда, чаще он раскрывался не как самовольный побег в город, а как трудный, но одобренный обществом путь к школе, нередко через преодоление родительского сопротивления.
Власть понимала, что прорыва в образовании не добиться, пока не изменится само мировоззрение сельчан. Попытки идеологического воздействия в 1930–1940-х годах не давали нужного эффекта: они не могли сработать, пока крестьянский труд оставался предельно тяжёлым и сплошь ручным — от восхода до заката. Даже рост парка тракторов и мощностей МТС, облегчавший часть работ, не снимал повседневную нагрузку и не менял отношение к учёбе: ребёнок по-прежнему оставался жизненно необходимой рабочей силой в семье. Именно в этом и заключался главный барьер: не в отсутствии школ или учителей, а в том, что сама логика выживания деревни противоречила обязательному семилетнему обучению.
Как ни странно, именно министр просвещения Каиров подчёркивал, что развитие агротехники и облегчение физического труда — не просто экономические цели, а необходимое условие просвещения деревни. По его мысли, только когда техника берёт на себя самую тяжёлую нагрузку, у молодёжи появляются и силы, и время, и, главное, устойчивый интерес к знаниям. При этом он настаивал: польза от учёбы должна быть видна сразу. Образование должно помогать лучше работать на земле, а не казаться чем-то далёким от деревенской жизни.
Эту задачу — тотальную механизацию ручного труда в сельскохозяйственных работах — сформулировали при Сталине, но её масштабная реализация пришлась именно на эпоху Хрущёва. Эту проблему попытались решить не только административными мерами, но и через новую идеологию связи школы с производством: политехнизацию, школьные мастерские, производственную практику и даже идею «школы-хозяйства». По сути, это была попытка сделать так, чтобы образование не отрывало от земли, а, наоборот, помогало деревне, и тем самым снижало сопротивление семей. В этом смысле курс Каирова на практическую пользу и связь с местными условиями оказался предтечей более масштабных перемен: он искал не «идеальную школу», а школу, которая работает в реальных условиях и приносит понятную пользу.
Недозволенно
Выше уже писал, что ещё с февраля 1917 года на местах активно формировались местные органы самоуправления — Советы, и, как правило, к ним стремились люди с «непонятными» идеями и помыслами. Большевики, придя к власти, не разогнали эти Советы и не ликвидировали их как институт местного самоуправления, а наоборот, предполагали использовать для своих нужд: советы принимали решения на местах, а их исполнительные комитеты (исполкомы) эти решения проводили в жизнь. Большевики добавили к этой связке контролирующий орган — обкомы (областные комитеты). Получилась надстройка сверху, которая контролировала работу Советов, помогала им и корректировала их действия.
При Сталине обкомы монополизировали местную кадровую политику. Как это работало, покажу на примере школы.
Формально директоров школ и заведующих районными отделами народного образования назначали исполкомы местных Советов. Но на практике кандидатуру будущего директора сначала согласовывали в райкоме, а если речь шла о крупной школе или техникуме — и в обкоме. Без визы партийного секретаря решение исполкома не проходило: не потому, что кто-то это прямо запретил, а потому что сама система так работала — кадровая политика считалась партийной монополией. Именно поэтому обком и был настоящим центром кадровых решений: через свой отдел школ (в обкомах существовали отделы по образованию и науке) он держал выдвиженцев, проверял «политическую грамотность» и лояльность руководителей учебных заведений.
Отсюда типичная картина той эпохи: директор школы мог быть отличным педагогом, но если он не состоял в партии или чем-то не понравился райкому — место доставалось менее квалифицированному, но «идеологически выдержанному» выдвиженцу.
Сталин и его окружение понимали, что перекос в управлении есть: партийная монополия на кадры порождала злоупотребления на местах, но видели они его не как изъян системы, а как рабочую шероховатость, которую достаточно притирать точечными исправлениями. Суровость режима считалась и сдерживающим средством, и временной платой за эпоху — коллективизацию, индустриализацию, угрозу войны.
При этом официальная доктрина гласила, что по мере продвижения к социализму классовая борьба будет лишь обостряться. Противоречия тут не было: репрессии считались рабочим инструментом, который держат под рукой, пока идёт строительство социализма, но когда задачи решатся, надобность в нём отпадёт сама.
Так что перекос осознавали, но не как фундаментальную ошибку системы, а как побочный эффект жёсткой централизации, а что с ним делать дальше — ослаблять репрессивный механизм или сохранять, — это уже решать пришлось наследникам после 1953 года.
Самое примечательное, что даже после смерти Сталина в советском руководстве никто всерьёз не думал об отказе от репрессивного маховика — и, тем не менее, меры по его ослаблению потихоньку принимались: МГБ разукрупнили, усилили прокурорский надзор над следствием, запретили применять к арестованным меры физического воздействия. Даже амнистия 1953 года коснулась, прежде всего уголовных статей, а никак не политических. Тогда же прекратили «дело врачей» и остановили раскрученное до предела «ленинградское дело», но это ещё не отмена репрессий — это их приостановка. Комиссия по реабилитации, созданная при Хрущёве, действовала, прежде всего, с оглядкой — её задача состояла не столько в восстановлении справедливости, сколько в том, чтобы не выпустить «кого лишнего».
После смерти Сталина в советском руководстве развернулась активная борьба за власть, и фигура Н.С. Хрущёва постепенно выходила на первый план. Поначалу речь шла не столько о продуманной программе преобразований, сколько о закреплении позиций: устранение Л.П. Берии летом 1953 года, постепенное ослабление влияния Г.М. Маленкова и выстраивание опоры в партийном аппарате стали первыми шагами Хрущёва к единоличному лидерству. Уже здесь просматривалась характерная черта его стиля — ставка на быстрые аппаратные победы, где политическая целесообразность нередко перевешивала системность решений.
Если члены Политбюро по привычке пытались решать вопросы узким кругом между собой, то Хрущёв избрал иную тактику: он активно перетягивал на свою сторону секретарей обкомов и региональный партийный актив. Во времена Сталина такое было попросту немыслимо —– даже в угарном бреду такое не привидится: центр держал регионы в железном хвате, а любые самостоятельные коалиции на местах пресекались на корню.
Сам Хрущёв был выходцем именно из этой среды: при Сталине он возглавлял Московский обком и оставался практически единственным «обкомовским» человеком в Политбюро. Показательно, что кадры из регионального партийного аппарата массово появились в высшем органе лишь на XIX съезде в октябре 1952 года, когда Сталин внезапно его раздул — вместо Политбюро был создан Президиум ЦК из 25 членов и 11 кандидатов, и туда влилась целая волна региональных выдвиженцев.
Большинство этих «новых людей» Сталин выдвинул в последний год жизни, и многие из них даже не были заметны на его кремлёвских приёмах: на последнем из них, в конце февраля 1953 года, не присутствовал ни один из новоизбранных членов и кандидатов Президиума, а уже 5 марта 1953 года, на следующий день после смерти Сталина, состав Президиума радикально урезали — из 25 членов осталось 10, из кандидатов — 4, и большая часть «обкомовских» новобранцев (включая Аристова, Коротченко, Брежнева, Патоличева) из списка исчезла.
Так что картина вырисовывается такая: при Сталине «обкомовские» в высшем органе были скорее разовыми и декоративными фигурами, а по-настоящему «это ружьё» выстрелило уже при Хрущёве. Сначала он вернул часть из них на прежние позиции в 1955-1956 годах (тот же Брежнев стал кандидатом в члены Президиума в феврале 1956-го), а затем вытянул новую волну — Фурцеву, Козлова, Кириченко, Игнатова и других.
Акцентирую внимание читателя: в необходимости репрессивного маховика были убеждены все — от руководства страны до рядового коммуниста, но при этом многие осознавали и необходимость его ослабления. Хрущёв прекрасно понимал, как обернуть эти настроения себе на пользу. Для обкомовских секретарей, которые при Сталине сидели в репрессивных тисках и вынуждены были держать свои местнические запросы при себе, наступил долгожданный час — можно сказать, они ждали его чуть ли не с начала 1930-х годов.
Кульминацией стал доклад Никиты Хрущёва «О культе личности и его последствиях», который он зачитал в последний день съезда — 25 февраля 1956 года – на закрытом утреннем заседании. Уже в марте 1956 года текст доклада в виде «закрытого письма» был разослан по партийным комитетам по всей стране — тиражом в десятки тысяч экземпляров. С весны 1956-го его читали и обсуждали на закрытых собраниях партийных организаций — от райкомов до крупных предприятий.
Большинство Президиума возражало против доклада: на февральских совещаниях 1956 года Маленков, Молотов и Каганович прямо выступали против вынесения темы на съезд. Хрущёв продавил решение, апеллируя не к коллегиальному органу, а к съезду и к делегатам — к тому самому партийному активу и обкомовским кадрам. Форма доклада – внеплановое закрытое выступление Первого секретаря — была не технической случайностью, а способом обойти коллегию.
Делегаты XX съезда — это в массе своей уже новая послевоенная когорта секретарей, а не довоенные ветераны террора. Доклад ставил их в позицию «наследников правды» против «старой гвардии со скелетами».
Впрочем, доклад бил и по «старой» гвардии, к которой относился сам Хрущёв. Молотов, Каганович, Маленков, Ворошилов — те, кто доминировал в Президиуме, — были прямо или косвенно причастны к репрессиям. Самое удивительное, что в своем докладе Хрущев почти ничего не сказал про ведущую роль первых секретарей обкомов, крайкомов в раскручивании репрессий. Разоблачение культа связывало «старой» гвардии руки: любой их протест против «оттепели» теперь можно было трактовать как «защиту сталинизма». Это был мощный инструмент вытеснения соперников, и он сработал: Маленков, Молотов и Каганович ушли со своих постов уже в 1957 году (а до того, с осени 1956-го и раньше, их позиции таяли).
Доклад строился на идее, что Сталин отошёл от ленинской линии и нужно вернуться на «ленинские рельсы»: восстановить коллективное руководство, отказаться от культа личности, но не ломать систему, а «исправить» её.
Ключевым стал лозунг «мирное сосуществование государств с разным строем», пока в других странах не произойдет социалистических революций. Он задавал новый вектор: не готовиться к войне, а соревноваться с Западом экономикой и культурой. Отсюда и ставка на рост благосостояния, целину, образование.
Вместо «старой гвардии» приходили новые ставленники Никиты Хрущёва.
Евгений Иванович Афанасенко — хрестоматийный пример хрущёвского выдвиженца из московского горкома партии — человек системы, которого аппарат вытащил наверх и так же спокойно убрал, когда надобность в нём отпала.
И вот тут — важный нюанс для читателя: если захотите самостоятельно изучить его биографию, то обнаружите почти ничего на просторах интернета: в Википедии — только голые даты занимаемой должности и пара строк. Вся фактура рассыпана по ведомственным изданиям и редким книгам вроде «По велению сердца. Министр просвещения Е. И. Афанасенко» (РГПУ им. Герцена, 2006) — она есть только в педагогических библиотеках. О нём писали в «Учительской газете» и узкопрофильной педагогической прессе, а не в массовой истории.
Он пришёл на пост министра просвещения РСФСР в марте 1956 года — ровно через месяц после XX съезда, сменив «сталинского» министра Ивана Андреевича Каирова. Ушёл — в мае 1966 года, спустя полтора года после снятия Хрущёва.
Время его руководства пришлось на масштабную перестройку школы. Кульминацией стала реформа 1958 года — закон «Об укреплении связи школы с жизнью».
Цель реформы была предельно прагматичной: стране нужны были рабочие руки, и школа должна была оперативно закрывать кадровый голод. Увеличение срока полного среднего образования до 11 лет объяснялось тем, что только так, по замыслу реформаторов, можно было совместить полноценную общеобразовательную программу с серьёзной профессиональной подготовкой. Дополнительным стимулом стала система льгот для абитуриентов с производственным стажем: их принимали в вузы на особых условиях, а иногда и вовсе вне конкурса по направлению предприятия или колхоза. Так пытались закрепить кадры на местах и усилить связь высшей школы с реальным сектором экономики.
На практике это означало серьёзную перестройку учебного процесса. Старшеклассники два дня в неделю проходили практику на предприятиях, стройках, в колхозах и совхозах. Школа должна была выпускать не просто эрудированных выпускников, а уже владеющих рабочей специальностью: вместе с аттестатом зрелости юноша или девушка получали свидетельство о профессии — токаря, слесаря, швеи, механизатора, доярки. Даже восьмилетняя школа становилась «политехнической трудовой»: упор делался на практические навыки, экскурсии на производство, знакомство с основами техники.
Однако на деле реформа столкнулась с серьёзными трудностями. Далеко не у всех школ была необходимая база: где-то не хватало мастерских, где-то — договоров с предприятиями, а где‑то просто не было квалифицированных наставников: ученики одиннадцатых классов зачастую занимались на устаревших станках или просто разнорабочими, а юноши и девушки после восьмого класса массово уходили из школы, не желая два лишних года учиться тому, что не обещало ни перспектив, ни интереса. В результате производственное обучение во многих местах превращалось в формальность: школьники числились на практике, но реальной профессии не осваивали.
К 1964 году становится ясно, что эксперимент проваливается, и специальным решением партии и правительства школа возвращается к десятилетнему сроку обучения, а производственное обучение превращается из обязательного в факультативное.
Ещё одним побочным эффектом стало снижение академического уровня. Акцент на труд и практику неизбежно сокращал время на фундаментальные предметы — математику, физику, литературу. В одних школах сильные ученики теряли глубину знаний, в других слабые не успевали освоить даже базу. Особенно остро эта проблема ощущалась в сельской местности, где и без того не хватало ресурсов и квалифицированных педагогов.
При этом реформа неожиданно усилила значение вечерних (сменных) школ. Для молодёжи, которая после восьмилетки уходила работать, они стали главным каналом получения полного среднего образования. Сеть таких школ активно расширялась, а их выпускники — молодые рабочие и колхозники — превратились в целевую аудиторию новой образовательной политики.
Параллельно разворачивались процессы, напрямую влиявшие на сельский социум и, как следствие, на мотивацию к учёбе. Хрущёв, считавший себя крупным специалистом в сельском хозяйстве, запустил ряд проектов, оказавшихся разрушительными для деревни. Одним из главных ударов стала ликвидация сталинских машинно‑тракторных станций (МТС) в 1958 году. До середины 1950‑х сельское хозяйство оставалось донором для промышленности: за счёт его доходов страна двигалась по пути индустриализации. Перелом наступил при Хрущёве, а провалы аграрной политики стали одним из поводов его отстранения в 1964 году. Уже при его преемниках, с 1965 года, сельское хозяйство окончательно превратилось в дотационную отрасль.
Историки нередко видят в ликвидации МТС поворот от сталинской модели, но реже обращают внимание на её двойственную природу. По форме реформа возвращала деревне ленинские принципы самостоятельности колхозов, а по сути реставрировала доколхозную схему единоличного владения техникой: трактор в хозяйстве, ремонт за счёт владельца, механизатор как наёмный работник. Переход от коллективного использования средств механизации к индивидуальному привёл к устойчивому росту доли затрат на содержание техники в себестоимости сельскохозяйственной продукции. Итог оказался показательным: в 1963 году Советский Союз впервые крупномасштабно закупил хлеб за границей, и эта мера из разовой превратилась в многолетнюю систему. Страна, которая в начале 1950‑х экспортировала продовольствие, к середине десятилетия стала крупнейшим импортёром зерна.
У этой реформы была и ещё одна, наивная предпосылка. Считалось, что, если техника станет ближе к деревне, труд в колхозах облегчится, а у детей появится время на учёбу. Кроме того, сама потребность в квалифицированных работниках должна была повысить ценность образования в глазах родителей: ведь именно из детей предстояло вырастить новых трактористов, шофёров, комбайнёров, ремонтников. К 1958 году в системе МТС трудилось около двух миллионов таких специалистов — они и формировали слой технически грамотного сельского населения.
Но реальность оказалась куда прозаичнее. Механики и инженеры МТС были государственными рабочими с понятным статусом и социальными гарантиями и не стремились становиться колхозниками. Многие уезжали в города или переходили на промышленные предприятия, и деревня стремительно теряла квалифицированные кадры, без которых техника быстро превращалась в груду металла. Дети, окончившие семилетку, тоже стремились в город: мало кто из них видел своё будущее в роли низкооплачиваемого колхозного работника.
Процесс урбанизации шёл и раньше, но в этот период он заметно ускорился: в 1962 году численность городского населения впервые превысила сельское. Идея «школа плюс производство» отчасти пыталась сдержать этот отток, показывая, что и в деревне можно стать востребованным специалистом. На практике же производственное обучение нередко работало в обратную сторону: оно лишь подчёркивало, насколько тяжелее и менее престижен сельский труд по сравнению с городской индустрией.
Именно в этих условиях вечерние школы приобрели особую значимость. Я специально не упоминал о них ранее, потому что их роль проявилась позже. Они изначально появились, как ответ на потребность дать образование тем, кто по жизненным обстоятельствам не мог учиться в обычной дневной школе. Отправной точкой стал декрет СНК РСФСР 1925 года «Положение о школах рабочих подростков», заложивший основу для учебных заведений, где молодёжь могла совмещать работу и учёбу. В годы войны эту идею развили отдельными постановлениями (в частности, 1943 и 1944 годов), ориентированными на подростков, занятых на производстве. В 1958 году школы рабочей молодёжи официально переименовали в вечерние (сменные) общеобразовательные школы.
Во времена Хрущёва вечерние школы стали важной возможностью для сельской молодёжи, уехавшей в город: они позволяли доучиться, получить аттестат, а затем поступить в техникум или вуз. За 1953–1963 годы число учащихся в таких школах достигло четырёх миллионов человек. Среди тех, кто в разные годы прошёл через систему вечернего образования, были люди, чьи имена стали частью истории страны, — и этот факт подчёркивает, что вечернее образование не было маргинальным, а давало реальный социальный лифт.
Во времена Хрущёва вечерние школы стали важной возможностью для сельской молодёжи, уехавшей в город: они позволяли доучиться, получить аттестат, а затем поступить в техникум или вуз. За 1953–1963 годы число учащихся в таких школах достигло четырёх миллионов человек.
Вот некоторые известные фамилии, которые в разные годы получили среднее образовании в вечерних школах: Юрий Гагарин, Василий Маргелов, Людмила Зыкина, Игорь Курчатов, Никита Михалков, Михаил Державин, Евгений Леонов, Лев Яшин, Сергей Королев и другие.
В 1965 году был учреждён День Учителя — праздник, который пережил и саму советскую эпоху, и многих её деятелей. Афанасенко, типичный аппаратный исполнитель, не был ни идеологом, ни трибуном: он проводил в жизнь линию, заданную сверху, — превращение школы из чисто учебного заведения в инструмент подготовки труженика. И в этом смысле его биография — не просто личная история, а отражение целой эпохи, когда образование пытались напрямую подчинить хозяйственным задачам.
Сам Афанасенко покинул пост в мае 1966 года — практически одновременно со смещением самого Хрущёва, — получив дипломатическое назначение послом в африканские страны. Так закончилась целая эпоха в советском образовании: десятилетие, когда страна искренне пыталась воспитать «строителя коммунизма» через верстак и трактор, но в итоге вернулась к классической школе — с новыми учебниками, Днём учителя и изрядно потрёпанным авторитетом реформ.
Но было ещё при Хрущеве, что появилось впервые – это специализированные школы-интернаты для талантливых детей, где они могли получать более углубленное физико-математическое образование. Но об этом более подробно расскажу в следующие статьи, касающиеся научно-исследовательской работы.
Система без резких перемен
В брежневскую эпоху советская школа обрела ту самую «стабильность», о которой потом вспоминали и с теплотой, и с иронией. Важной вехой на этом пути стало создание в 1966 году Министерства просвещения СССР — впервые школьное образование получило единый общесоюзный центр управления.
До этого вопросами обучения занимались в основном республики, а Союз лишь задавал общие ориентиры. Теперь же появилась чёткая вертикаль: в центре — министр, в республиках — свои министерства, работающие и на местный уровень, и в связке с Москвой. Такой союзно‑республиканский формат позволял одновременно держать единые стандарты по всему Союзу и учитывать особенности регионов.
У этого шага были разные причины: и заметный разрыв в уровне подготовки между республиками, и расхождение в трактовках содержания программ. Но была и политическая нотка. Во времена партийного либерализма Хрущёва в союзных республиках через школьное обучение начали транслировать «национальную повестку», формируя свои акценты в трактовке наследия Октября.
Министерство как раз и должно было не допустить появления идеологической «альтернативы» в сфере школьного образования, и закрепить общую рамку смыслов для всей страны.
Лицом этой эпохи стал Михаил Алексеевич Прокофьев: он возглавлял министерство с 1966 по 1984 год и фактически определял, какой будет советская школа в 1970‑е.
Биография Михаила Алексеевича — типичный путь партийного работника, получившего «путёвку в жизнь» ещё при Сталине. Он родился в крестьянской семье в селе Воскресенское (Смоленская область). В 1923 году мальчик переехал к дяде в Москву, где уже в школьные годы проявил интерес к химии. Он окончил десятилетнюю школу с химическим уклоном, а затем — химический факультет МГУ (1930–1935). После университета были служба в армии, аспирантура, должность заместителя директора НИИ химии при МГУ. Прокофьев ушёл на фронт добровольцем, а после войны вернулся в НИИ. В 1951 году он стал заместителем министра, а в 1956–1966 годах занимал пост первого заместителя министра высшего и среднего специального образования СССР. С мая 1966 года Михаил Алексеевич — министр просвещения СССР.
Это ещё было то поколение, которое знало, как было нужно руководить и как не нужно.
В брежневскую эпоху в школьной политике наметился консервативный откат: ряд либеральных инициатив хрущёвского времени (например, отмена переходных экзаменов после начальной школы) был свёрнут, что часть наблюдателей расценивала как возврат к более жёстким, сталинским моделям управления образованием. Но это не был полный возврат к сталинскому школьному образованию.
3 июня 1967 года Совет Министров СССР выпустил Постановление №502 «О мерах по улучшению подготовки и издания школьных учебников и обеспечения ими учащихся». Этот документ стал ответом на острую потребность в упорядочивании учебного книгоиздания. После бурных экспериментов хрущёвской эпохи, когда программы и пособия обновлялись едва ли не ежегодно, в системе назрел хаос: в разных школах дети учились по совершенно разным материалам, и уровень подготовки заметно разнился. Требовалось вернуть системе предсказуемость и единство.
Ключевой идеей постановления стало создание «стабильных» учебников, то есть таких, которые надолго закреплялись за конкретным классом или учебной ступенью. Это означало, что школьники несколько лет подряд могли заниматься по одному и тому же пособию, не сталкиваясь с ежегодной сменой версий. Завершить формирование такого устойчивого комплекта планировали к 1970/71 учебному году.
Для реализации замысла Министерству просвещения СССР и Академии педагогических наук СССР поручили в сжатые — всего три месяца — сроки разработать научно обоснованные нормы: чётко определить, что и в каком объёме должно быть в учебнике, чтобы он не только отвечал образовательным задачам, но и был методически выверенным. При этом допускался разумный эксперимент: для наиболее сложных предметов разрешили выпускать пробные или параллельные учебники, чтобы на практике проверить разные подходы и в итоге выбрать лучший. Министерство просвещения получило право проводить как открытые, так и закрытые конкурсы на создание учебников, в том числе общесоюзных и республиканских.
К работе привлекли широкий круг экспертов. Активное участие приняли Академия наук СССР, Министерство высшего и среднего специального образования СССР, а также академии наук союзных республик, они помогали с научной базой и методическими материалами. Чтобы заинтересовать в проекте сильнейших специалистов, было сделано исключение: авторам стабильных учебников разрешили выплачивать двойной авторский гонорар.
Отдельное внимание уделили полиграфической стороне дела. Комитету по печати поручили не просто напечатать утверждённые учебники в срок, но и в ближайшие 3–4 года наладить офсетную печать цветных пособий, прежде всего для начальных классов, а также по ряду предметов в старших (например, по биологии и географии). Одновременно стояла задача ускорить развитие самой полиграфической базы: достроить и освоить мощности новых комбинатов (в том числе Смоленского) и провести реконструкцию уже действующих предприятий.
Результат не заставил себя ждать: в течение нескольких лет появился устойчивый комплект учебников. Это серьёзно упростило работу учителей, учёбу школьников и даже быт родителей: появилась преемственность в подаче материала, стало гораздо легче планировать учебный процесс на годы вперёд. Система наконец обрела ту самую стабильность, в которой так нуждалась после череды перемен.
Важным шагом стала структурная перестройка школы, реализованная с 1969 года. Начальную школу сократили с четырёх до трёх лет (1–3 классы), а неполную среднюю, наоборот, расширили до пяти лет (4–8 классы). За счёт этого удалось плотнее выстроить программу, уделить больше времени формированию базовых навыков и не «размазывать» фундамент по лишним годам.
Ключевым правовым актом брежневской эпохи стал закон «Об утверждении Основ законодательства Союза ССР и союзных республик о народном образовании»: Верховный Совет СССР утвердил его 19 июля 1973 года, а в силу Основы вступили с 1 января 1974 года.
К началу 1970-х система народного образования жила по разрозненному набору постановлений, а её юридической базой всё ещё оставался закон 1958 года «Об укреплении связи школы с жизнью» — документ хрущёвской эпохи с его ставкой на обязательный производительный труд и одиннадцатилетку. Курсу брежневского руководства на стабилизацию требовалось привести право в соответствие с реальностью: с вернувшейся десятилеткой, с движением к всеобщему среднему образованию и с разросшейся сетью вечерних школ и ПТУ. Показательная деталь: Основы законодательства 1973 года полностью отменили закон 1958 года — с 1 января 1974-го тот перестал действовать. Юридически это зафиксировало финал хрущёвского эксперимента «школы с производительным трудом» и начало новой правовой эпохи.
Сердце документа — статья 3, где сформулировано право граждан СССР на образование и перечень его гарантий: бесплатность всех видов образования, всеобщее среднее образование молодёжи, развитие профессионально-технического, среднего специального и высшего образования на основе связи обучения с жизнью и производством, развитие заочного и вечернего образования, государственные стипендии и льготы учащимся, бесплатная выдача школьных учебников, возможность обучения на родном языке, условия для самообразования. Впервые вечернее (заочное) образование упоминалось на уровне союзного закона как полноценная гарантия: «вечёрки» перестали быть периферийным дополнением и стали официально признанным каналом получения среднего образования. Но у этой обязательности была и обратная сторона: обучение подкреплялось административным давлением, и учиться нередко «заставляли» даже тех, кто не стремился, — через рычаги руководства предприятий, при которых работали вечерние школы.
Административный кнут был лишь одной стороной. Другой — вполне прагматичный интерес самих рабочих: без аттестата о среднем образовании на производстве не стать бригадиром или мастером. Для человека, когда-то ушедшего из школы на завод, это означало карьерный потолок: как ни осваивай профессию на практике, без «корочки» выше должности рядового рабочего не поднимешься. Именно поэтому зрелые люди с трудовым стажем снова садились за парты — уже не только по требованию администрации, но и по собственной воле. Так закон, закрепивший всеобщее среднее образование, на практике подстегнул массовый приток взрослых в вечерние школы.
По структуре Основы охватывали всю вертикаль народного образования: от дошкольного воспитания до высшей школы, включая среднюю общеобразовательную школу, профессионально-технические училища, среднее специальное образование, внешкольное воспитание, права и обязанности учащихся и работников образования, ответственность за нарушение законодательства. Несколько положений особенно важны для школьной темы. Статья 18 закрепляла всеобщее среднее образование — и сразу оговаривала, что реализовывать его можно разными путями: через десятилетнюю школу, ПТУ и техникумы, вечерние (сменные) и заочные школы. Статья 20 гарантировала выбор языка обучения — родного или языка другого народа СССР: национальная компонента не отменялась, но работала внутри единой системы. Статьи 28–29 фиксировали документы об образовании — свидетельство о неполном среднем, аттестат об общем среднем (для окончивших ПТУ — свидетельство о присвоении квалификации), а статья 30 сохраняла золотые и серебряные медали как знак отличия за успехи в учёбе. Наконец, статьи 6–8 разграничивали полномочия: компетенцию Союза и республик и руководство образованием со стороны органов власти и местных Советов. Республиканские министерства сохраняли реальную роль, но в рамках, заданных союзными Основами; Верховным Советам республик прямо поручили привести своё законодательство в соответствие с новым документом.
Закон стал правовой рамкой всей системы до конца 1980-х: на него опирались республики при принятии собственных законов, он закрепил курс на всеобщее среднее образование и легитимизировал вечернюю и заочную формы как равноправный путь к аттестату. Вместе с тем закон отразил и перекосы эпохи: идеологическая формула «коммунистического воспитания» стояла в нём наравне с образовательными задачами, а обязательность обучения на практике порой оборачивалась формализмом и принуждением. Прожил документ долго — на территории России его признали недействующим лишь с 1 сентября 2013 года, когда вступил в силу закон «Об образовании в Российской Федерации».
Так брежневская реформа сложилась как парадоксальный сплав: масштабная работа по выравниванию стандартов и обеспечению доступа к образованию — и одновременно тенденция к унификации и формализации, которая со временем начала сдерживать развитие системы.
К следующему шагу брежневская политика в области учебников подошла с красиво выстроенной логикой. Сначала, в 1967 году, создали «стабильные» учебники — книги, рассчитанные на долгую жизнь. А затем пришло время решить, как они будут доходить до учеников. Ответ дал 24 ноября 1977 года: ЦК КПСС и Совет Министров СССР приняли постановление № 1029 «О переходе на бесплатное пользование учебниками учащимися общеобразовательных школ».
Само название документа заслуживает внимания: не «бесплатное предоставление», а именно «бесплатное пользование». Это не канцелярская осторожность, а суть задуманной модели. Учебник не становился собственностью школьника — он превращался в часть школьного имущества, своего рода казённый инвентарь. В каждой школе создавался библиотечный фонд: в начале учебного года библиотекарь выдавал комплекты книг, а в конце собирал их обратно. Каждый учебник должен был прослужить не менее четырёх лет и переходить «по наследству» следующим поколениям учеников. Под этот ритм выстроили и издание: полным тиражом на весь контингент — раз в четыре года, с допечатками в промежуточные годы. Лишь букварь был исключением: его печатали ежегодно и оставляли первоклассникам на память.
Выбор момента не был случайным. К 1977 году около восьмидесяти процентов учебников уже прошли утверждение как стабильные, и комплект по основным дисциплинам фактически сложился — а создавать библиотечные фонды имело смысл только тогда, когда книги не приходится перевыпускать каждый сезон. Второй предпосылкой стал курс на всеобщее среднее образование: постановление прямо подавалось как мера, улучшающая условия его осуществления. Наконец, у нововведения был и конституционный фундамент: принятая в октябре 1977 года Конституция СССР закрепила бесплатную выдачу учебников в числе гарантий права на образование, и партийно-правительственный документ довёл эту норму до практического воплощения.
Переход шёл не разом, а поэтапно, на протяжении шести лет: в 1978/79 учебном году бесплатные учебники получили первоклассники, затем — по классам и годам — бесплатный фонд дотянулся до всех ступеней школы, и лишь к 1983/84 учебному году старшеклассники по всей стране перестали покупать учебники за свои деньги.
Постановление регулировало не только суть реформы, но и всю обвязку вокруг неё. В республиканских министерствах просвещения появились специальные отделы по работе с учебным фондом, школьным библиотекарям установили доплату в зависимости от объёма хозяйства, а доставку книг сохранили через книготорговую сеть. Отдельной строкой шло воспитание бережного отношения к учебнику как к государственному достоянию: учителям вменяли в обязанность проверять состояние книг по своему предмету и сообщать родителям о том, как ребёнок обращается с учебной книгой, а комсомол и пионерская организация должны были проводить смотры и конкурсы на лучшую сохранность фондов.
Для многодетных семей исчезал сам вопрос «купить или не купить» — а расходы на учебники больше не ложились на кошелёк каждый сентябрь. Для государства модель «учебник живёт четыре года» была экономически рациональной: единый тираж на четыре года обходился заметно дешевле, чем ежегодные закупки каждым домохозяйством. Так реформа логично завершала брежневскую линию: всеобщее среднее образование должно было быть доступным не только формально, но и по факту.
Впрочем, у «бесплатности» была и оговорка, которая определяла сам опыт учёбы. Ученик пользовался книгой, но не владел ею — не мог свободно исписать поля, вырвать страницу или забрать учебник себе. Отсюда и знакомый каждому поколению 1980-х эффект «чужого потрёпанного учебника»: книга переходила из рук в руки со следами прежних хозяев — помарками, выцветшими обложками, иногда и недостающими страницами. Учебник стал не личной вещью, а частью общественного хозяйства школы — со всеми выгодами экономии и преемственности, но и со всеми неудобствами коллективного пользования.
Любопытно, что советская норма оказалась на редкость живучей: постановление 1977 года на территории России было признано недействующим лишь в 2020 году. Юридически идея учебника, выдаваемого школьнику безвозмездно и на время, дожила почти до наших дней — пережив не только страну, которая её создала, но и несколько реформ российской школы.
Никогда такого не было и вот опять
1960-1970‑е — время нового поколения советских школьников. Им суждено было стать главными «бенефициарами» распада СССР — не по собственному выбору, а по логике истории. Отсутствие у них той идеологической базы, которая формировала сознание людей 1920–1940‑х, было не случайностью, а прямым следствием политики Коммунистической партии Советского Союза. Из-за негласного моратория на честный разговор о сталинском периоде были обезличены не только его достижения, но и титанические подвиги людей — они превратились в «просто стройки», «просто планы» и «просто за победу». Так коммунистическая партия обесценивала себя и становилась всё более декоративной, а потом и вовсе в глазах граждан потеряла смысл. И лишь иногда от старшего поколения — бабушек и дедушек — прорывалось что-то сбивающее с толку: «А при Сталине люди жили лучше».
Именно для следующего поколения школьников, которое не знало, как было до, создавалась «новая» школа, в которой должно было всё, как говорил Танос: «идеально сбалансировано, как и должно быть».
Нужно честно сказать: обязательная школьная десятилетка стала серьёзным испытанием для советской школы — и породила целый комплекс проблем.
Учебные программы создавали так, чтобы дать максимум базовых знаний: предполагалось, что через их освоение школьник поймёт свои наклонности и определится с будущей профессией. Но именно эта перегруженность и запустила порочный круг в системе.
Во-первых, из-за перегруженных программ резко поднялась планка оцениваемых знаний. С одной стороны, это задавало высокий уровень базовой подготовки, с другой — фактически отсекало значительную часть детей от полноценного освоения программы. К началу 1980-х лишь около половины выпускников восьмых классов продолжали учиться в девятом — остальные уходили в училища, техникумы или на производство. Ежегодно на второй год оставалось порядка двух миллионов школьников. Падение уровня знаний выпускников фиксировали и родители, и общественность, и приёмные комиссии вузов. Даже лучшие выпускники имели немалый запас абстрактных знаний, но плохо представляли, как их применить на практике.
Во-вторых, единообразие и уравнительное обучение — без всякой дифференциации: интересы отдельного ребёнка шли в ущерб коллективу, а инициатива учителей, работавших «по-новому», не поощрялась. Требования государства к школе росли — всеобщее среднее, допрофессиональ-ная подготовка, а возможности системы не поспевали за ними: слабая материальная база, нехватка кадров, отчаянная нужда в кабинетах физики и химии, лабораториях, современных пособиях. Во вторую смену в начале 1980-х учился каждый пятый школьник, а в новостройках доля доходила до трети.
В-третьих, когда среднее образование стало обязательным для всех, планку удерживали не качеством, а отчётностью. Выгнать нерадивого или поставить годовую двойку стало «себе дороже»: качество педагога стало измеряться не знаниями воспитанников, а их успеваемостью — «учителя делали вид, что учат, ученики — что учатся». Парадоксальным образом это отразилось и на мотивации сильных учеников: зачем стараться, если пятёрку всё равно поставят.
К середине 1980-х советской школе снова понадобились перемены — и, как это нередко случалось в её истории, реформа оказалась одновременно попыткой ответить на вызовы времени и возвращением к старой идее, которая дважды за четверть века не выдержала столкновения с реальностью.
Партийные ортодоксы пытались реанимировать хрущёвскую идею — засунуть ПТУ в школу. Аргумент звучал предельно просто: школа должна не только давать знания, но и формировать рабочую квалификацию. В самой формулировке нет ничего абсурдного — замысел, при котором подросток к выпускному классу успевает попробовать себя в деле, разобраться, к чему у него есть способности, и осознанно выбрать профессию, звучит здраво и по нынешним меркам. Подвела, как всегда, реализация: но об этом — дальше. Пока важно другое: идея эта снова стала государственной, и на этот раз её решили проводить сразу через всю школу.
Почему снова вернулись к этой идее? Причин было много, но перечислю только три основные.
Во-первых, в стране остро не хватало рабочих кадров. Из‑за того, что высшее образование в СССР становилось всё популярнее, школьники всё реже выбирали рабочие профессии — и это создавало серьёзный дисбаланс.
Во‑вторых, к тому времени в СССР накопилась научная база, которая показывала: наука и техника развиваются так быстро, что одних теоретических знаний из учебников уже недостаточно. Нужно было закреплять их на практике. Исследования советских психологов (журнал «Вопросы психологии», 1980 год) показывали интересную вещь: у «неуспевающих» подростков, пришедших в ПТУ, при выполнении заданий с наглядным, осязаемым результатом мотивация была точно такой же, как у сильных учеников. То есть дело было не в отсутствии способностей, а в том, что школьная форма учёбы им не подходила. Конечно, это работало не со всеми подряд, но тенденция была заметной — и её стоило учитывать.
В-третьих, профессионально-технические училища фактически дублировали старшие классы школы, а поддержание их параллельно было расточительно. Получалось, что одно и то же среднее образование страна учила давать дважды: в школе — по одним программам, в СПТУ — по другим, пусть и упрощённым. Под это дублирование держали два комплекта зданий, два штата преподавателей, два набора учебников и два потока финансирования — при том, что и школа, и училища хронически испытывали нехватку ресурсов. Училища не исчезали как способ получения рабочей профессии, но из неё хотели убрать дублирование общеобразовательной подготовки.
Тем более что большинство выпускников школ, если не удавалось поступить в вуз, сразу шли в училища — осваивать рабочую профессию.
Экономика тут была прямая: если подросток всё равно обязан получить среднее образование, логично объединить общеобразовательную и профессиональную подготовку в одном месте. Тогда не нужно содержать огромную параллельную сеть училищ «на всякий случай», а освободившиеся ресурсы можно направить на укрепление самой школы. К тому же к началу 1980-х сеть училищ выросла до огромных размеров, и держать её в полном объёме при растущих расходах становилось всё тяжелее.
Если при Хрущёве профориентацию в школе продвигали в первую очередь, чтобы закрыть нехватку рабочих кадров, то в 1970-х на фоне научно-технического прогресса она стала настоящей необходимостью. Иначе таже самая идея школьной реформы уже «подпиралась» совершенно другими причинами.
Проще говоря, партийные руководители того времени хотели, чтобы новое поколение выросло более технически подкованным. Именно это имел в виду Константин Устинович Черненко, выступая с основным докладом на Пленуме ЦК КПСС 10 апреля 1984 года (кстати, по базовому образованию он был учителем):
«Чтобы советское общество уверенно двигалось вперед, к нашим великим целям, каждое новое поколение должно подниматься на более высокий уровень образованности и общей культуры — таков, можно сказать, закон социального прогресса».
Реформа 1984 года как раз и предлагала радикальное решение: слить общий и профессиональный курс, сделать так, чтобы средняя школа сама выпускала и грамотного, и владеющего профессией человека — без промежуточного училища между ними. В теории это обещало и экономию, и единый стандарт; на практике именно этот узел и стал самым уязвимым, но об этом дальше.
И, казалось бы, решение было рядом.
В 1980‑х годах «простые» ПТУ, где обучали массовым рабочим профессиям без получения пол-ного среднего образования, постепенно сокращались — их вытесняли средние профтехучилища (СПТУ), ставшие основным типом учреждений профтехобразования в СССР. В СПТУ принимали после 8‑го класса, срок обучения составлял 3–4 года; наряду с рабочей профессией учащиеся получали полное среднее образование. Слабое место такой модели было очевидно: первые два года обучения по-прежнему были заняты преимущественно общеобразовательными предметами — фактически теми же, что и в школе, — а на профессиональную подготовку оставалось лишь несколько часов в неделю. Поэтому простое перенесение ПТУ в школу проблему не решало.
Необходимость реформы была заявлена на XXVI съезде КПСС в 1981 году – в докладе Брежнева и партийных документах была обозначена целая программа по школе:
-
констатация завершения перехода к всеобщему среднему образованию — к 1981 году десятилетка стала обязательной для всех, и центр тяжести смещался с «количества» на качество;
-
признание проблем качества: в докладе прямо говорилось, что программы и учебники «слишком усложнены», это ведёт к перегрузке школьников, и министерству просвещения с Академией педагогических наук поручалось «немедля поправлять такое положение»;
-
усиление профориентации и трудовой подготовки, расширение сети профессионально-технических училищ.
Замысел вызревал ещё в последние годы брежневского правления, но активную работу по нему развернули уже при Андропове.
В июне 1983 года ЦК КПСС заслушал вопрос о необходимости реформы школы, а инициатором перемен в общественном сознании стали называть самого генерального секретаря. Итогом подготовки стал документ под названием «Основные направления реформы общеобразовательной и профессиональной школы», который 5 января 1984 года опубликовала «Учительская газета» — проект был вынесен на «всенародное обсуждение». Позднее признаются, что многие одобрительные письма трудящихся писались прямо в партийных органах, но тогда сама процедура подачи — широкая дискуссия о судьбе школы — производила впечатление подлинного общественного диалога.
Судьбу документа решили уже при Черненко, и он вложил в реформу заметный личный вклад, в историю реформа вошла как «черненковская».
10 апреля 1984 года в речи К.У. Черненко на Пленуме ЦК КПСС большое внимание было уделено вопросам школьного образования, а после него выступил секретарь ЦК М.В. Зимянин с официальным докладом «Об Основных направлениях реформы общеобразовательной и профессиональной школы». А уже 12 апреля Верховный Совет СССР утвердил «Основные направления» своим постановлением.
Внешняя логика документа выглядела убедительно. Школа снова становилась одиннадцатилет-ней — но не за счёт растягивания программы, а через ранний старт: детей принимали с шести лет, а начальное обучение вновь занимало четыре года. Так рассчитывали более основательно учить чтению, письму и счёту, снизить перегрузку в среднем звене и сбалансировать весь курс. Старшая ступень получала специализацию: углублённое изучение физики, математики, химии, гуманитарных дисциплин. Впервые за долгие годы всерьёз заговорили об экономических знаниях, хозрасчёте и о компьютеризации образования — предполагалось научить школьников пользоваться вычислительной техникой, подготовить для этого специальные курсы, учебники и кабинеты. Обещали снизить наполняемость классов, повысить зарплату учителей и поднять престиж педагогической профессии. А 1 сентября объявили всенародным праздником — Днём знаний: скромный, но обаятельный штрих эпохи, переживший и реформу, и сам СССР.
Сердцевиной реформы, однако, был старый хрущёвский мотив, воскрешённый на новом витке: «крутой поворот» школы к производству. Учащихся с младших классов предполагалось включать в общественно полезный, производительный труд, а в старших классах трудовое обучение должно было доводиться до получения профессии. Школу вновь ориентировали не на вузы, а на пополнение заводских коллективов — фактически превращая её в симбиоз общеобразовательной школы и профессионального училища. Реализовать задуманное рассчитывали за две пятилетки, а завершить переход на новый учебный план к 1990 году.
10 марта 1985 года умер Константин Черненко, и в тот момент, когда реформа только начинала разворачиваться.
Первой потерей реформы, стал министр просвещения, в конце года Михаил Алексеевич Прокофьев, руководивший министерством всю брежневскую эпоху, подал в отставку, а 20 декабря министром просвещения СССР стал Сергей Георгиевич Щербаков.
Первые шаги были не безнадёжны. С середины 1980-х в школы пошли «нулевки» — классы шестилеток с уроками по 35 минут, игровой формой занятий, прогулками и даже дневным сном в расписании; родители получили выбор, с какого возраста отдавать ребёнка в школу. Повысились учительские зарплаты, началась работа над новыми программами и учебниками.
Дальше, впрочем, всё пошло не по плану.
Основная критика строиться на том, что концепция была рыхлая, а механизмов её реализации не существовала. Отчасти – это справедливо, но нужно учитывать следующее: вводя всеобщее школьное образование, большевики делали то, чего мир ещё не видел, но при этом опирались на уже существующий опыт школьного дела. Новым было лишь одно: распространить обучение на всех детей без исключения.
Замысел школьной реформы 1984 года никто не реализовал: опоры на готовый опыт не существовала — реформа отправлялась в неизвестность, и, как всякое дело, начатое без планов, она должна была либо проложить новую дорогу, либо разбиться о собственные иллюзии.
Межведомственная разобщённость вот была настоящим тормозом школьной реформы 1984 года.
Школьная реформа 1984 года задумывалась как единое целое, но на практике упиралась в жёсткую границу между ведомствами. Общеобразовательная школа подчинялась Министерству просвещения, профессионально-технические училища — Госкомитету по профтехобразованию, а производственное обучение требовало участия ещё и министерств промышленности. Каждый шаг — от согласования программ до закрепления школ за базовыми предприятиями — проходил через процедуру межведомственного согласования, где у каждого ведомства была своя «территория» и свои интересы.
К началу 1980-х годов эти ведомства всё больше напоминали «царские приказы»: каждая структура защищала монополию на свои функции, ревниво относилась к чужому вмешательству и подстраивала показатели под собственную отчётность. Решения готовились медленно, а ответственность размывалась между инстанциями. Реформа, для которой требовалась скоординированная работа сразу нескольких звеньев, оказалась заложницей такой системы: одни и те же вопросы месяцами кочевали между ведомствами, а на местах каждая сторона перекладывала ответственность на другую.
В итоге административная конструкция реформы противоречила её замыслу. Программа требовала интеграции школы и производства, а управленческая практика воспроизводила их разобщённость. Не случайно к 1988 году от многих элементов реформы пришлось отказаться — механизм согласований, рассчитанный на «нормальную» рутинную работу, не выдержал задачи перестраивать систему целиком.
Даже когда школьная реформа 1984 года была запущена, дискуссии о том, какой должна быть профессионализация, продолжались. В рамках реформы всерьёз обсуждали идею укомплекто-вать школьные мастерские токарными и сверлильно-фрезерными станками с числовым программным управлением — специально разработанными для школ. До этого мастерские оснащали либо станками Ростовского завода № 1 «Учебное оборудование», либо старыми станками, списанными с предприятий. Для реализации новой идеи требовалось задействовать машиностроение, но отрасль не справлялась даже с потребностями заводов в несколько сотен станков в год, а здесь речь шла сразу о нескольких тысячах станков с ЧПУ.
С цифровизацией вроде бы всё выглядело проще, но и тут вылезли почти неразрешимые сложности.
Самым живучим порождением реформы оказалась информатика: с 1 сентября 1985 года в расписании появился обязательный предмет «Основы информатики и вычислительной техники», подкреплённый учебником под редакцией академика Андрея Ершова — человека, убеждённого, что «программирование — вторая грамотность».
В рамках школьной реформы 1984 года СССР поставил перед собой масштабную по тем временам задачу — оборудовать в каждой школе кабинет вычислительной техники. Руководство страны считало важным готовить подрастающее поколение к новой технологической эпохе. И именно Советский Союз, а не Запад, одним из первых в мире сделал информатику обязательным школьным предметом.
В качестве персональных компьютеров для школ пытались использовать отечественные машины, но к тому времени их только начинали выпускать лишь опытными партиями или очень небольшими сериями. Школьная программа требовала на начальном этапе не менее 100–200 тысяч компьютеров в год — это давало советским производителям шанс: у них уже был готовый рынок сбыта, и в экономическом плане ситуация выглядела проще, чем у зарубежных компаний. Но у этой проблемы с самого начала было слабое место — нехватка производственных мощностей.
Тогда СССР через торговые представительства обратился к зарубежным странам с просьбой поставить персональные компьютеры для образовательных нужд. Многие капиталистические государства восприняли эту инициативу как угрозу и почти не откликнулись: их сдерживали торговые запреты и ограничения, в том числе списки КОКОМ, по которым под экспортный контроль попадали целые линейки техники. Зато некоторые азиатские страны пошли навстречу — удалось закупить часть машин. Но объёмов всё равно катастрофически не хватало, чтобы закрыть потребности школ.
Сама история этих закупок ставит под сомнение утверждения о стремительно растущей популярности персональных компьютеров за рубежом. Судя по датам выпуска, зачастую партии привезённых машин попросту снимали со складов, где они годами лежали без спроса.
И даже компьютеризация упёрлась в технику: при примерно 130 тысячах школ машин катастрофически не хватало, и информатика во многих классах оставалась теоретической дисциплиной — алгоритмы писали на бумаге.
В моей школе, в конце 1980-х годов учитель физики своими силами собрал персоналку. На этой самодельной машине он и проводил занятия, так в расписании один урок физики у старших классов превратился в урок информатики.
Иными словами, СССР вновь столкнулся с проблемой первопроходцев: как реализовать задуманное в масштабах всей страны и при этом сохранить актуальность. Готовых рецептов просто не существовало. По сравнению с другими школьными реформами, проводившимися в СССР, эта выходила далеко за привычные рамки.
Уязвимым местом школьной реформы 1984 года была не сама система образования, а другое звено — Госплан. К тому времени он уже не был «генштабом» плановой экономики и утратил прежние контролирующие функции в отношении министерств и предприятий. Поэтому в реализации школьной реформы 1984 года всегда находились те, кто не считал выполнение заданий обязательным: министерства трактовали планы как рекомендации, а не как директивы. В итоге ключевые позиции — от станков для мастерских до персональных компьютеров — регулярно «выпадали» из графиков. Формально обязательства были, но реального рычага принуждения у центра уже не оставалось.
Финал наступил быстро. Уже в 1987 году Горбачёв фактически признал реформу несостоявшейся: главные её направления не были реализованы, а решение о повсеместном слиянии общего и профессионального образования — к тому времени охватившего около восьмидесяти процентов старшеклассников — вновь стало мишенью критики, как и двадцать лет назад. Преждевременной признали и идею массового обучения с шести лет. Начался демонтаж: в 1988 году прозвучал курс на демократизацию и гуманизацию школы, отказ от тотальной унификации и профессионализации, а одиннадцатилетнее среднее образование перестало быть обязательным.
Так последний советский школьный реформенный проект пережил и своего автора, и саму систему, для которой проектировался. В нём сошлись все линии прежних эпох: хрущёвский производительный труд, брежневская тяга к единому стандарту и новая, горбачёвская жажда перемен — и все они столкнулись с той же реальностью, что и прежде. А единственным участком реформы, который дожил до наших дней, оказался тот, о котором в ней писали между делом: школьная информатика.
Эдуард Днепров — как закалялась российская школа
«Людишки, которые любят пресмыкаться перед всем западным и принижать всё своё, часто встречаются в среде русской «прогрессивной» интеллигенции. Они прикрываются «интернационализмом», а на деле выражают узкогрупповые, мелкобуржуазные интересы, маскируя их под «передовые» лозунги»
Из статьи В. И. Ленина «К вопросу о национальностях или об «автономизации»»
Честно говоря, при написании этой главы я не знал, как написать про Эдуарда Днепрова и не скатиться в крайность. Поэтому чтобы оценить масштаб его деятельности нужно начинать немного из далека.
В 1930–1940-е годы советское образование на Западе воспринималось, прежде всего, как пропагандистская машина и «идеологическая дрессировка». Интерес к нему был идеологическим с обеих сторон: симпатизировали ему в основном левые интеллектуалы, а правая критика видела в советской школе инструмент тоталитарного порабощения умов. Даже в академической среде преобладала установка: советские достижения — продукт авторитарного принуждения и «выжимания» зубрёжки, а не подлинного образования.
В 1955 году вышел труд Николаса Де Витта «Советские профессиональные кадры: их образование, подготовка и снабжение» — первое полное, качественно задокументированное описание советской системы образования. В нём прямо подчёркивалась «высокая концентрация научного обучения» как отличительная черта советской школы, её перекос в математику и естественные науки — сильнее, чем в США. Конгрессмен Альберт Томас после чтения заявил, что это «самая тревожная ситуация, которую только можно представить», и предлагал разослать 15–20 тысяч экземпляров книги всем директорам средних школ Америки.
И что произошло? Ничего. Запад жил в состоянии самодовольства: американская школа считалась лучшей в мире просто потому, что была свободной.
Запуск СССР первого искусственного спутника Земли 4 октября 1957 года стал мировым прорывом, который не только открыл космическую эру, но и резко обострил научно-образовательное соперничество холодной войны.
Спутник оказался первым аргументом, который нельзя было объяснить просто «авторитарной пропагандой». Как сформулировал в июне 1958 года Фрэнсис Уилкокс из Госдепартамента, повышенные достижения СССР в науке и технологиях «в значительной степени являются продуктом советского образования», и конечно же выстроенного «благодаря авторитарному режиму». Он же приводил цифры: 10 миллионов советских студентов изучают английский — против 8 тысяч американцев, изучающих русский; в половине американских вузов не преподаётся ни одного иностранного языка, а там, где преподаётся, его изучают даже год лишь менее 15% студентов.
Для честности заметим: критика американской школы существовала и до «Sputnik», но это была критика изнутри. Бестор с «Educational Wastelands» (1953) и Рикковер писали о падении академических стандартов, об антиинтеллектуализме учительской среды, о «перекормленных и недогруженных» детях, но их голоса тонули в общем самодовольстве. Спутниковый шок придал ей официальный статус.
27 января 1958 года было подписано соглашение Лейси — Зарубина о культурных обменах между США и СССР, и уже в мае–июне 1958 года состоялось первое официальное обменное путешествие. Во главе группы из одиннадцати американских педагогов шёл Лоуренс Дертайк — федеральный комиссар по образованию. Маршрут — 7000 миль: Москва, Казань, Алма-Ата, Ташкент, Свердловск, Сочи, Минск, Ленинград — около сотни школ и учебных заведений.
Уже из Москвы Дертайк телеграфировал в «Нью-Йорк таймс»: делегаты «довольно поражены тем, насколько много они не знали о советском образовании», — и отказался говорить, чем именно поражены, до доклада в Национальном пресс-клубе. Когда доклад состоялся, формула стала жёстче: «десять американских педагогов вернулись отрезвлёнными увиденным» — и он перечислил советские достижения в подготовке учителей, финансировании школ, преподавании языков, вовлечении родителей. Отчёт вылился в 135-страничную книгу «Soviet Commitment to Education», выпущенную Управлением образования США в сентябре 1959-го. Её главный вывод формулировался как страсть: русские люди с «большой страстью» («grand passion») относятся к образованию, а их ведущий лозунг — «догнать и перегнать Америку». Цифры говорили сами за себя: СССР тратил на образование 10–15% национального дохода против примерно 5% в США; 1,8 миллиона учителей были привилегированной профессией с оплатой на уровне врачей.
В книге был и честный ответ на главный вопрос — «не показывали ли вам только витрины?»: делегация писала, что благодаря сотрудничеству с Министерством просвещения РСФСР она «сошла с туристской тропы», что советские педагоги отвечали откровенно и сами признавали, что им ещё далеко до собственных стандартов. Но самое сильное место — вот это: «Единственное, что впечатлило нас в СССР больше всего, — то, насколько нация привержена образованию как средству национального подъёма». А в предисловии — фирменная американская самооборона: «мы вернулись с новой оценкой и обновлённой верой в американскую систему». Дертайк на пресс-конференции сказал, что прямые сравнения качества образования двух стран «трудны, если не невозможны», — но внутри команды шла неопубликованная дискуссия: часть членов считала, что соотнесение советских находок с американской школой было бы ценным ориентиром. Сам же Дертайк добавлял: он был «более встревожен, чем когда-либо, бедностью наших школ, когда увидел это громадное соревнование» — то есть за фразой о «новой вере» стоял удар по доверию к слабым американским школам.
Осенью–зимой 1958 года в США приехали девять советских педагогов, весной 1959-го — вторая американская комиссия под руководством Уильяма Медлина, специалиста по образованию Восточной Европы, вместе с главой отдела естественных наук и математики Линдквистом и специалистом по промышленному обучению Шмиттом. Медлин затем перебрался в Мичиганский университет и первым представил западной аудитории советскую школьную реформу — хрущёвскую, 1958 года.
Самый знаменитый приём придумал журнал Life. В марте 1958 года он опубликовал материал «Кризис в образовании» — репортёрскую операцию: две пары корреспондентов неделю ходили с фотоаппаратами за двумя 16-летними мальчишками, Алексеем Куцковым из Москвы и Стивеном Лапекасом из Чикаго, фиксируя расписание, нагрузку, чтение, свободное время. Результат: советский школьник штудировал физику, химию, начала высшей математики, астрономию и черчение, много читал, занимался в кружках и секциях; американский — ограничивался базовым английским, биологией и элементарной геометрией, с которой справлялся плохо. Вывод журнала: советский подросток опережал американского сверстника по академической образованности на два года. Это был готовый визуальный аргумент для миллионов читателей — не статистика, а два подростка, два разворота, один вывод. Life выпустил целую четырёхчастную серию о проблемах американской школы на фоне советской.
Параллельно строилась профессиональная инфраструктура изучения. Общество сравнительной педагогики (будущее CIES) было зарегистрировано в 1956 году, в 1957-м запустило журнал Comparative Education Review — и уже в конце 1950-х организовало регулярные учебные туры в СССР. По итогам тура 1958 года вышла коллективная монография «The Changing Soviet School» (1960) под редакцией Джорджа Бередея, Уильяма Брикмана и Джеральда Рида. «Фасцинация советским образованием», как пишут историки отрасли, помогала добывать деньги на исследования — советская тема была финансово успешной. При Гарварде работал Русский исследовательский центр, сотрудники которого ездили в СССР по грантам Национальной академии наук.
Но у академического канала была ахиллесова пята, которую зафиксировал сам Сеймур М. Розен ещё в 1964 году: участники туров «не отличали скрупулёзно в своих отчётах то, что они видели, от того, что им рассказали о системе». Реакция советской стороны была зеркальной: книгу Бередея и Брикмана советская критика разнесла как «фальсификации буржуазных американских компаративистов». Обе стороны смотрели друг на друга сквозь собственные предубеждения — и это важно держать в голове: «отрезвление» Дертайка тоже могло быть частично эффектом хорошо подготовленной экскурсии.
Делегация Дертайка сформулировала вывод, который звучит почти как парадокс: американцам, приехавшим «изучать советскую школу», пришлось в итоге изучать собственную. В отчёте есть признание: вернулись они «с новой оценкой и обновлённой верой в американскую систему в том виде, в каком она отражена в наших лучших школах» — с оговоркой, что вопрос в том, распространят ли американцы лучшее на всех детей. Консультативный комитет президента по науке в докладе 1959 года «Образование в век науки» признал оборотную сторону американской системы: здоровая скромность выродилась в «страх перед словом «отлично»» и довольство посредственностью. И поверх всего — тот диалог, который запомнился делегатам как квинтэссенция: «Мы верим в планируемое общество, вы — в личную инициативу. Пусть время покажет».
Среди американцев не было споров о том, что русские обогнали их на повороте, — и потому они лихорадочно искали пути хотя бы выровнять положение. Вот как это происходило.
Всё это изучение немедленно конвертировалось в политику.
2 сентября 1958 года президент Эйзенхауэр подписал закон «Об образовании в целях национальной обороны (NDEA)»: займы студентам (с приоритетом будущим учителям и способным в математике и языках), гранты штатам на школьные программы математики, естественных наук и современных иностранных языков, стипендии докторантам. Одновременно — сеть летних институтов переподготовки учителей: только по одному разделу в 1959–1964 годах на них ушло 37 миллионов долларов, в первые годы — в основном краткосрочные летние курсы. Записи в языковых центрах, появившиеся по разделу VI закона, выросли в разы; изучение иностранных языков стало выше, дольше и разнообразнее, чем когда-либо в США. Показательная деталь: студентам-займополучателям в 1958–1959 учебном году ещё напоминали, что они «обязаны защищать нацию» — формулировки в законе были военные, а отсылки к «преимуществу Советов» из финального текста аккуратно убрали, чтобы не признавать отставание прямо.
Самое забавное, что само обсуждение законопроекта NDEA вызывало споры: многие и республиканцы, и демократы были недовольны тем, что «советы» таким образом «заставляют» тратить федеральные деньги на образование — ведь этим, по их мнению, должны заниматься власти штатов. Да и сами штаты не радовались расширению федеральной власти: если деньги идут из центра, центр получает рычаги влияния на местные школы. Закон активно продавливала администрация президента, а выделявшиеся на образование средства подавались как инвестиции в оборону. Даже необходимость финансирования изучения иностранных языков преподносилась как потребность в чтении зарубежных журналов, прежде всего советских технических журналов.
Следующей перестройкой являлась самого содержания: Национальный научный фонд за послеспутниковые годы влил в новые школьные программы больше 100 миллионов долларов. Комитет по изучению физической науки (PSSC) с физиками МТИ во главе с Захариасом выпустил в 1960-м учебник физики, фильмы и приборы, учащие «мыслить как физик», а не запоминать. В 1958-м создана Школьная математическая исследовательская группа (SMSG) во главе с Беглом — родоначальница «новой математики», сотни новых учебников, попытка привести школьную математику в соответствие с университетской. Бывший федеральный комиссар образования Гарольд Хоу потом резюмировал:
«школьные программы по естественным наукам прошли путь от Ньютона до Эйнштейна чуть больше чем за десятилетие».
Теперь сделаем шаг назад и поговорим об организации, которая создала в СССР среду для появления таких людей, как Эдуард Днепров, — об Организации Объединённых Наций по вопросам образования, науки и культуры — ЮНЕСКО.
Организация была создана 16 ноября 1945 года: в этот день в Лондоне представители 37 государств подписали её Устав. ЮНЕСКО создавали как инструмент предотвращения новой большой войны — не через танки и договоры, а через «интеллектуальную и нравственную солидарность человечества». Это прямо сказано в преамбуле её Устава. Формула миссии ЮНЕСКО — укреплять мир и безопасность за счёт расширения сотрудничества в области образования, науки и культуры, а также обеспечивать справедливость, законность и уважение прав человека. Смысл простой: если народы лучше понимают друг друга — через науку, образование и культуру, — им сложнее дойти до войны.
СССР не участвовал в создании ЮНЕСКО. В Москве опасались, что через программы просвещения, учебники, подготовку учителей и международные конференции Запад будет продвигать буржуазные ценности и размывать социалистическую идентичность.
Советская сторона настаивала, что такие структуры должны создаваться и контролироваться через Экономический и Социальный совет ООН (ЭКОСОС), а не как отдельные автономные органы.
Кроме того, в первые годы рабочими языками ЮНЕСКО были английский и французский, а механизмы принятия решений и формирования повестки воспринимались в Москве как непрозрачные и ориентированные на западные страны.
После смерти Сталина руководство СССР сочло нужным участвовать в организации, и 21 апреля 1954 года посол СССР в Великобритании Яков Малик поставил подпись под Уставом ЮНЕСКО.
И тут начинается, пожалуй, самая недооценённая историками глава о разрушении Советского Союза. Обычно исследователи сосредотачиваются на военно-политическом противостоянии и неохотно берутся за гуманитарную составляющую — само это понятие будто не предполагает ни прямого противостояния, ни намерения развалить другую страну. Только одни благие намерения.
Изначальный расчёт участия СССР в деятельности ЮНЕСКО был прагматичным: членство давало возможность влиять на формулировки международных стандартов, продвигать русский язык в качестве рабочего, участвовать в сборе статистики и конференциях — а значит, лучше контролировать то, как СССР описывали в международных отчётах.
И вот тут наступает момент, который можно описать фразой «следите за руками».
В начале 1960-х в организацию вступило множество новых стран, прежде всего из Африки — государств, только что получивших независимость после распада колониальной системы. И для них неграмотность — не абстрактная проблема, а реальный тормоз развития: без умения читать и писать невозможно ни готовить национальные кадры, ни строить экономику, ни создавать систему управления с нуля. Поэтому ЮНЕСКО начинает системно помогать этим странам запускать программы обучения взрослых и детей.
В 1961 году Генеральная Ассамблея поручила ЮНЕСКО подготовить международный план действий по ликвидации неграмотности в мировом масштабе. В 1962 году прошёл Первый Международный конгресс по борьбе с неграмотностью, в котором участвовали 48 стран — в том числе СССР. На конгрессе выработали общие рекомендации по организации просветительских программ с учётом местных условий.
После конгресса, в июне 1962 года, собрался специальный комитет. Его участники — среди них сэр Александр Карр-Сондерс и Гай Бенвенист, о которых у нас ещё пойдёт речь — сформулировали рекомендацию: создать специализированный международный институт, который системно занимался бы планированием образовательных систем в контексте борьбы с неграмотностью.
У этой рекомендации, впрочем, была предыстория, которой в дипломатических протоколах не видно. Идею международного института планирования образования принёс в ЮНЕСКО не кто-нибудь из её аппарата, а американец Филип Кумбс — в недавнем прошлом руководитель исследований Фонда Форда, человек, при котором аналитики «РЭНД-корпорейшн» впервые применили к школе системный анализ — методологию, созданную для военных программ. В начале 1960-х, на конференции ОЭСР в Вашингтоне, он подошёл к представителям ЮНЕСКО и предложил создать институт совместно с ОЭСР. ЮНЕСКО согласие приняла — и поспешила учредить институт в одиночку, не дожидаясь конкурентов: соревнование двух организаций никто не отменял. Деньги на старт дали ЮНЕСКО, Всемирный банк и Фонд Форда, здание выделила Франция. Характерная деталь: рекомендации комитета давали будущему институту больше автономии, чем та, что в итоге утвердила Генконференция, — бюрократия ЮНЕСКО в последней инстанции урезала самостоятельность. Институт, которому предстояло учить весь мир планированию, родился уже с первым уроком о том, как выглядит планирование на практике.
Осенью 1962 года Генеральная конференция ЮНЕСКО одобрила эту идею, а в 1963 году официально появился Международный институт планирования образования (МИПО) — подразделение ЮНЕСКО со штаб-квартирой в Париже. Первым директором института стал сам Кумбс.
У нового института, впрочем, сразу обнаружилась практическая проблема: чему учить?
Планирование образования — дисциплина, у которой почти не было готовых образцов. Систем, где школа была предметом сплошного государственного плана, в мире существовало ровно две большие — советская и китайская, — но с Китаем у ЮНЕСКО тогда не работали вовсе. Единственным доступным и документированным кейсом оставался СССР.
У советской стороны интерес совпал с её собственным. Участие в конгрессе 1962 года, работа в комиссиях — всё это давало Москве редкую возможность экспортировать собственный опыт как «мировой», не через идеологическую пропаганду, а через нейтральный язык методик. И тогда внутри МИПО появляется характерная фигура: Георгий Скоров, советский экономист из московского Института мировой экономики и международных отношений, работавший в ЮНЕСКО, — его переводят в штат нового института, где он становится одним из немногих людей, понимающих обе системы изнутри. Русский, сидящий в штабе института планирования в Париже, — сама по себе метафора всего проекта.
Именно тогда советский образовательный опыт становится по-настоящему международным: специалисты из СССР участвуют в создании методических рекомендаций и учебных материалов, а наработки по массовому обучению ложатся в основу международных подходов. Можно сказать, что в 1960-е методики массового просвещения стали одним из главных советских «экспортных продуктов».
Но к 1970-м годам в странах, где работали программы ЮНЕСКО, стали накапливаться трудности. Программы ликвидации неграмотности часто носили краткосрочный характер: люди осваивали навыки чтения и письма, но из-за отсутствия практики и школ для детей эти умения быстро утрачивались. Особенно остро эта проблема проявлялась в сельских районах Африки и Южной Азии.
Многие методики, переносившиеся из одного региона в другой (в том числе с опорой на советский опыт), плохо адаптировались к местным условиям — учёту особенностей языков, сезонности труда, гендерных норм и удалённости школ. В результате программы демонстрировали формальные успехи, но не приводили к устойчивым изменениям в долгосрочной перспективе.
Проблемы накопились не случайно. За каждым проектом стояли конкретные люди.
Возьмём, например, Гая Бенвениста. Путь этого человека — готовая иллюстрация того, как устроена «ткань» международного образования: парижанин, спасшийся от режима Виши в Мексику, инженер-строитель, экономист Стэнфордского исследовательского института, затем участник кеннедиевской реорганизации американской помощи, сотрудник Госдепартамента по вопросам культуры и образования. С середины 1962 года — экономист по образованию во Всемирном банке, который как раз начинал финансировать образовательные проекты в развивающихся странах: Бенвенист едет в Афганистан и участвует в обосновании одного из первых низкопроцентных кредитов Банка на образование для этой страны. Так Афганистан становиться стратегической ключевой точкой Запада в Центральной Азии в условиях противостояния с СССР. В том же году он — докладчик комитета, готовящего создание института планирования; в 1963-м переходит в ЮНЕСКО и работает в штабе рождающегося МИПО; в 1968-м — профессор педагогики Беркли, автор классики «социологии планирования».
Заметьте траекторию: институты меняются, а человек — тот же. Госдепартамент, Всемирный банк, ЮНЕСКО, Беркли — это не четыре карьеры, это один контур, внутри которого циркулируют и люди, и деньги, и методологии.
Не менее показательная фигура — Александр Карр-Сондерс. Британский учёный, перешедший из биологии в социологию и ставший одним из ведущих демографов мира, он с 1937 по 1957 год возглавлял Лондонскую школу экономики — то есть был фигурой первого ряда британской академической политики. В молодости он писал и о евгенике — тогда, в 1920-е, это ещё не было маргинальным занятием: идея «научного управления населением» принадлежала мейнстриму британской социальной науки. Показательно другое: в комитет по созданию института Карр-Сондерса позвали как уважаемого независимого старца — человека, дающего решению вес и не связанного с замыслом. Сам замысел готовил докладчик комитета — Бенвенист, человек из круга Кумбса. Формула бюрократической механики: идея рождается в фонде, оформляется как рекомендация независимого комитета, легитимируется единогласным голосованием всех стран мира.
Таким образом, в лучших иезуитских традициях: под видом распространения «социалистических» наработок строилась инфраструктура совсем иного рода. Показательно, что институт этот работал в обе стороны сразу: в 1968 году МИПО издал книгу «Планирование образования в СССР», каталогизировав советскую школу как экспортный образец для третьего мира, — а советские экономисты, помогавшие её готовить, параллельно снабжали послесловиями русский перевод того же Кумбса. Одна и та же организация одновременно изучала советскую систему извне и внедряла её методики внутри развивающегося мира, а советская сторона, в свою очередь, училась у неё языку «мирового образовательного кризиса».
В 1970-е организация всё больше смещала фокус с «ликвидации неграмотности любой ценой» на устойчивое развитие образования: подготовку учителей, планирование систем, связь образования с экономикой. Поворотным моментом стала Всемирная конференция министров образования по ликвидации неграмотности в Тегеране в сентябре 1965 года — по её итогам неграмотность впервые была официально объявлена «мировой проблемой первой величины», а по резолюции конференции ЮНЕСКО учредила Международный день грамотности, отмечаемый 8 сентября. Тревоги, прозвучавшие в Тегеране, в 1970-е переводили в практические программы.
Но у тегеранских тревог скоро появился общий знаменатель — и имя ему придумали не в Африке и не в Азии. В октябре 1967 года на конференции в Уильямсбурге директор МИПО Филип Кумбс впервые произнёс формулу, которая сделается главной метафорой следующего десятилетия: «мировой кризис образования». Через год выйдет его книга с тем же названием — и почти одновременно с ней на улицы выйдут Париж, Прага и Беркли.
Кумбс разложил этот кризис на четыре причины, и стоит вглядеться в список.
Первая: существующие школы и университеты не в силах удовлетворить резко возросшую тягу народных масс к образованию. Эта причина тривиальна для капиталистических стран – они фактически не вытягивают запросы населения через строительство и содержание новых школ, университетов. Советский Союз такого шока не знал: она была массовой по замыслу с самого начала.
Вторая: острый недостаток средств. Образование везде дорожало быстрее, чем росли бюджеты: чем больше учеников, тем больше учителей, зданий, учебников, а отдача от вложенных средств видна через годы, когда политики уже сменились. Для развивающихся стран, только что вступивших в ЮНЕСКО, это была центральная боль: строить системы с нуля приходилось на кредиты. СССР и здесь выглядел исключением — школа финансировалась по плану, без торгов за бюджет. Но у этой безболезненности была скрытая цена: западные страны в 1970-е резали образовательные бюджеты под давлением стагфляции — и это давление принуждало их к пересмотру самой системы. Советская экономика внешнего шока не испытывала: рост нефтедоходов после 1973 года была лишь приятным бонусом для бюджета страны. Деньги на школу были и без этих поступлений.
Третья: инертность самой системы образования. Это диагноз, который Кумбс считал главным: системы слишком медленно меняют внутренний уклад — программы, методы, структуру — даже когда деньги есть. С одной стороны, западные школы инертны, но под давлением среды вынуждены постоянно реагировать: реформы следуют одна за другой, хотя редко приводят к устойчивым изменениям — чаще просто сменяются новыми. С другой стороны, советская школа была инертна по самой своей конструкции: единые программы, единые учебники, единый центр принятия решений. Это был механизм, спроектированный ради стабильности, и он работал ровно так, как был задуман. Западная система не умела меняться достаточно быстро; советская не умела меняться вовсе — и это были не два разных порока, а две крайности одного свойства.
Здесь многие попадают в ловушку, считая выводы Кумбса правильными. Заблуждение Кумбса состояло в том, что он пытался применить логику капиталистического уклада к социалистической модели. Для Запада бюджетные ресурсы — величина непостоянная: они приходят и уходят, заставляя систему постоянно подстраиваться. В Советском Союзе экономика строилась на планировании, и школьной системе изначально не требовалось обладать такой гибкостью.
Советскую школу уместнее сравнить с медленным, но мощным ледоколом: он не меняет курс из-за каждой волны, а уверенно прокладывает путь сквозь льды по заранее рассчитанному маршруту. Западная же система напоминала обычный корабль, который постоянно корректирует курс, ориентируясь на опасности впереди.
Четвёртая: инертность общества — груз традиций, обычаев и соображений престижа, мешающий использовать образование в интересах развития. Тут Кумбс говорил про мир, где бедность и сельское хозяйство ещё были нормой: для крестьянской семьи диплом — это не про навыки, а про выход из нищеты. Поэтому родители гнались за «престижными» профессиями и высшим образованием, даже если экономике нужны были рабочие руки. Система пыталась готовить кадры под нужды страны, а общество тянуло её в сторону социального лифта. Получался разрыв: школа учила тому, что «престижно», а не тому, что реально нужно экономике. Для Кумбса это и была «инертность общества» — люди держались за старые представления о ценности образования, и это тормозило развитие всей системы.
В СССР картина выглядела ровно наоборот — и в этом главная ирония. Государство десятилетиями само формировало эти ожидания: высшее образование подавалось как главный путь к достойной жизни и уважению. «Хочешь быть кем-то — поступай в вуз» было не частной мечтой, а государственной установкой. Поэтому когда позже стали говорить про «инертность общества», это звучало почти как насмешка: общество хотело ровно того, чему его учили хотеть. Престиж вуза не был «пережитком» — он был частью плана.
Но из-за этого возникала своя ловушка. Поскольку высшее считалось главным, среднее и профессиональное образование оказывались в тени. ПТУ и техникумы воспринимались как «запасной вариант», хотя именно они закрывали реальные потребности экономики. В итоге система готовила больше инженеров и гуманитариев, чем требовалось, а рабочих рук не хватало. То есть «инертность» здесь была не в упрямстве людей, а в инерции самой модели успеха: раз государство объявило вуз вершиной, люди шли туда — и система не могла быстро это развернуть.
Получается, что и тут Запад и СССР упирались в одну проблему, но с разных сторон. На Западе общество тянуло школу к престижу вопреки нуждам экономики. В СССР государство само задало этот престиж — и потом оказалось, что с ним трудно расстаться. У Кумбса «инертность общества» звучала как внешняя помеха, которую школа должна преодолеть. А в советской реальности это была встроенная часть конструкции: не сбой, а заложенный механизм.
Бунт студентов 1968 года триумфально увенчал то, о чём за закрытыми дверями говорили педагоги и экономисты: кризис, который заключался в неспособности образования идти в ногу с развитием общества, — налицо. Но многое указывает, что за этими протестами во Франции стояло ЦРУ, которое хотело ослабить позиции президента де Голля: уже в 1969 году он ушёл в отставку после провала референдума.
В этих условиях МИПО, созданный в том числе для экспорта советского опыта — с советским экономистом в штате и советским представителем в управляющем совете, — начал описывать мировой кризис на языке, который оказался удобен и для шельмования советского образца. Система, где школа была предметом сплошного госплана, идеально соответствовала третьему пункту кумбсовского списка: инертность, неподвижность, неспособность менять внутренний уклад (как было описано ранее – ошибочно). К 1970-м и особенно к 1980-м советское образование на Западе перевернулось из предмета восхищения в предмет антипатии.
Ирония замыкалась. Советская школа, которую в 1968-м МИПО каталогизировал как образец спланированной системы, через десятилетие оказалась хрестоматийным примером кумбсовского «разрыва» — и диагностировали её методологией, к созданию которой советские экономисты приложили руку.
СССР на эти доводы реагировал спокойно: мировой кризис образования, который разгонял Кумбс, служил своего рода оправданием для существования частных школ. Ведь если все школы станут одинаково сильными, разница между частными, элитными и общедоступными попросту сотрётся, — а значит, и необходимость в частных школах окажется под вопросом.
Полный отказ от золотого стандарта как основы международной валютной системы в 1973 году, а также официальная отмена фиксированных валютных курсов и переход к плавающим курсам дали капиталистической системе определённое пространство для манёвра. В то же время социалистические страны оставались ограничены возможностями своих плановых экономик — их механизмы не предполагали такой гибкости в реакции на внешние финансовые потрясения.
Мировой нефтяной кризис 1973–1974 годов подтолкнул западные страны к сокращению социальных расходов, и тогда тезис Кумбса о «разрыве между системой и средой» перестал быть абстракцией.
А после 1973 года громче зазвучала мысль, которую продвигал Кумбс: образование нужно постоянно «синхронизировать» с динамикой всего мира, иначе разрыв будет только расти. Его анализ стал восприниматься как более актуальный — как диагноз эпохи, когда внешние шоки делают старую инерцию особенно опасной.
Именно это стало фоном для формирования идеи наделения школ определённой автономией в педагогических новациях, чтобы они могли меняться в зависимости от внешних факторов.
На этом субстрате появляется норвежский фонд IMTEC, созданный педагогом Пером Далином. Идея пришла к нему, когда он работал в ОЭСР: там как раз думали, как заставить школы и вузы меняться, когда мир вокруг быстро меняется.
Главная цель оставалась простой: не ограничиться заменой учебников или расписания, а развить у системы способность вовремя поворачивать в нужную сторону, то есть — целенаправленно бороться с той самой «инертностью», о которой писал Кумбс.
На фоне советской школы программы IMTEC казались чем-то новым, современным и передовым. Но противопоставлять не стоит: по сути, и Академия педагогических наук СССР, и IMTEC задавали общие ориентиры для школ — просто одна работала внутри страны, а другой охватывал весь мир. Разница была именно в логике работы: академия опиралась на проверенные, научно обоснованные рецепты, которые можно было внедрять напрямую. IMTEC, напротив, не навязывал готовые решения, а предлагал набор управленческих инструментов, которые каждая страна должна была приспособить под свои условия. Другими словами, IMTEC не предлагал готовые здания, а поставлял кирпич и цемент: из чего и как строить — решала уже сама страна.
По мне так фонд IMTEC занимался впариванием управленческих программ в сфере образования. Неудачные внедрения считались нормами, даже в фонде для этого был придуман термин «пределы изменений в образовании» (limits to educational change) , который ввёл Пер Далин: любая реформа быстро упирается в реальные барьеры — бюрократию, нехватку ресурсов, сопротивление людей, путаницу в политике. Другими словами, если в СССР внедрение методики не сработала, то это трактовалось как «не способность меняться», а в случай неудачи внедрения методики IMTEC – это не слабость методики, а исполнитель виноват. Очень удобно!
На первом этапе IMTEC делал ставку на обучение директоров и руководителей: их учили управлять переменами — запускать пилотные проекты без тотальной ломки системы и отличать реально работающие практики от модных, но пустых экспериментов. Но именно здесь проявился главный барьер: директор после коуч‑тренинга приезжал обратно в школу, а учителя зачастую не видели в этих инструментах ценности и продолжали действовать по привычной логике. Даже самый мотивированный директор не мог в одиночку перестроить всю школу. Если внутри коллектива нет культуры совместного принятия решений, любая инициатива выглядит как «прихоть начальства» и тихо саботируется.
В фонде увидели, что ставка только на лидеров не работает, и решили сместить фокус: вместо простого обучения руководителей делать упор на развитие устойчивых школьных институтов.
Вместо «директор-герой» продвигалась модель «команда школы»: совместные цели, распределение ролей, общие метрики успеха. IMTEC перестал предлагать универсальные рецепты и начал помогать школам формулировать собственные гипотезы, что именно у них не работает и какие небольшие изменения дадут заметный эффект.
Проблема «разрыва Кумбса» к СССР применима лишь с оговорками: система управления СССР была выстроена так, что не давала этому разрыву перерасти в угрожающие масштабы.
Главная претензия к советской школе сводилась к самой конструкции учебной программы: именно она выступала первопричиной большинства недостатков, а прочие проблемы были её следствием.
Большевики ввели единую программу, в том числе из-за бедности, но и она позволяла подтянуть слабые регионы хотя бы до среднего уровня, а еще такую систему образования легче администрировать и собирать разные количественные и качественные метрики. В дальнейшем программа корректировалась и ориентировалась на «среднего ученика». В результате из образовательного процесса выпадали и те, кто осваивал материал с трудом, и наиболее способные школьники.
При этом педагогическая наука активнее работала с учениками, испытывавшими трудности: разрабатывались методики, помогавшие подтянуть их до средних показателей. К работе с одарёнными и сильными учениками подход был заметно слабее.
Однако не стоит представлять советскую школу как бездушную машину. В ней всегда находились люди, которые пытались эту машину немного оживить. Учителя-новаторы существовали всегда — мало того, ещё в сталинский период руководство страны призывало подходить к профессии творчески и внедрять новации, если те реально помогали школьникам учиться лучше и не противоречили общим установкам.
Правильнее сказать: формально не запрещали саму деятельность — учителя вполне могли экспериментировать в своём классе, пробовать новые приёмы, разрабатывать методики. Но действительно существовал негласный (а порой и вполне явный) барьер: критиковать и публично объявлять традиционную, официальную педагогику «неправильной» было нельзя.
Многие новаторские подходы были тесно связаны с личностью учителя и потому не имели воспроизводимой научной основы, а значит, их невозможно было системно распространить на большую массу педагогов. Аналогия простая: если в цеху один слесарь-механик виртуозно закручивает болты двумя руками, это не повод делать такой приём обязательной нормой для всех остальных.
Поэтому в СССР педагогика строилась только на научно проверенных методиках, которые могли масштабироваться на большом количестве педагогов, то есть происходила некое усреднение, но она не являлась противником новаций.
В рамках реформы 1984 года учебную программу радикально менять не планировали, зато собирались активнее работать с одарёнными детьми через внешкольное образование (специализированные школы, кружки, курсы). Смысл был в том, чтобы ребёнок мог углублённо заниматься тем, что ему по-настоящему интересно, а не пытаться охватить всё в рамках школьных уроков.
Хотя ещё при Хрущёве начали создавать математические школы для одарённых учеников, со временем они превратились в своего рода элитарные учебные заведения, туда стремились уже не столько одарённые, сколько привилегированные дети. Поэтому хотели сделать упор на внешкольное образование.
Ничего странного в таком формате не было. Уроки физкультуры ведь не должны делать из каждого олимпийского чемпиона — для этого существуют отдельные спортивные школы, куда дети ходят целенаправленно.
Таки образом, в СССР решение проблемы «кумбсовского разрыва» видели не в изменении самой школьной модели, а в наращивании её потенциала за счёт внешкольного образования, чтобы компенсировать недостающие элементы.
Гласность сняла запрет на прямые разговоры о власти: теперь своё мнение можно было высказывать открыто, без оглядки. Александр Яковлев, как заведующий отделом идеологии ЦК КПСС, на совещаниях главных редакторов прямо требовал освещать насущные проблемы и давать слово тем, кто предлагал реальные альтернативы.
«Учительская газета» при редакторе Владимире Матвееве и публицисте Симоне Соловейчике стала чем-то вроде главного рупора педагогических перемен. До этого новаторские идеи существовали как отдельные классные эксперименты, о которых знали только в узких кругах: коллеги на курсах, методисты, редкие публикации в специализированных журналах. А тут появилась массовая трибуна — тираж большой, читают по всей стране, и главное — редакция сознательно собирала эти голоса.
Именно на её страницах оформился тот самый запрос: «У нас есть работающие практики, но система их не масштабирует». И это был не абстрактный упрёк, а очень конкретный: методики Шаталова (опорные сигналы), Лысенковой (опережающее обучение), Амонашвили (гуманная педагогика) показывали устойчивые результаты, но оставались «штучными». Газета эту проблему вынесла на свет: не «школа плохая», а «механизмов распространения хорошего опыта нет».
А кульминацией стал знаменитый октябрь 1986 года. Сначала — встреча педагогов на даче в Переделкине (Шаталов, Амонашвили, Лысенкова, Ильин, Караковский, Никитины и другие). Это была именно попытка договориться: как сформулировать общую позицию, чтобы не звучать как бунт одиночек, а показать, что речь идёт о системном подходе. Итогом стал манифест «Педагогика сотрудничества», опубликованный 18 октября в «Учительской газете».
Официальная Академия педагогических наук смотрела на это с настороженностью: мол, «нет научно-экспериментальной базы», «это популяризация вместо науки», но именно массовость и общественная поддержка, которую дала газета, не позволили замять тему.
В 1987 году Э. Днепров выступал в печати с критикой школьной реформы 1984 года и вскоре стал заметным участником зародившегося общественно-педагогического движения, которое требовало коренной демократизации образования.
1 июня 1987 года в «Правде» была опубликована статья Э. Днепрова «Верю в учителя», в которой он писал, что «должна быть подвергнута реформированию и сама школьная реформа». Эта мысль была быстро подхвачена другими видными представителями педагогической общественности (Е. Куркиным, С. Соловейчиком и др.) и довольно скоро стала популярной.
17 февраля 1988 года на пленуме ЦК КПСС Е. К. Лигачёв выступил с докладом «О ходе перестройки средней и высшей школы и задачах партии по её осуществлению». К подготовке материалов для выступления был привлечён Э. Д. Днепров, в то время его взгляды оказались особенно востребованы властью. В этом документе отчётливо проявился внутренний конфликт эпохи: с одной стороны, в нём честно признавали серьёзные проблемы в образовании, с другой — предлагали меры, которые расходились с прежней моделью управления.
Формально отказ от школьной реформы 1984 года в докладе не указывался, но он похоронил методы, которыми она проводилась. Зато доклад вносил новые коррективы в реформу, которые расчищали путь для новаций, — тем самым открывая дверь, через которую под видом образовательных новшеств придут свои «кашпировские» и «чумаки», тесня настоящих новаторов.
Именно этот период времени ознаменуется началом разрушения СССР, просто его главные архитекторы не знали об этом, — они считали, что система выдержит любые изменения.
Всё началось с кадровых перестановок и упразднения целых министерств. По духу это напоминало 1937 год, только вместо арестов шли отставки, а принцип отбора оставался прежним: во главу угла ставили лояльность. Сначала критерием служила приверженность демократическим взглядам, но после 1993 года эти позиции последовательно вытеснялись сторонниками либеральных установок, теми же административными методами.
С подачи Раисы Максимовны Горбачёвой и министра высшего и среднего специального образования СССР Геннадия Алексеевича Ягодина постановлением от 8 марта 1988 года было упразднено Министерства просвещения СССР. Эта пара тогда возвращалась из Лондона одним рейсом и в одном салоне. Раиса Максимовна в очередном новом костюме английского покроя, а Ягодин, обогащённый опытом английской либеральной демократии. Разговорились и договорились! Ягодин работал в качестве министра до 5 марта 1988 года, а 8 марта 1988 года, после упразднения трёх министерств — высшего и среднего образования, просвещения и профессионально-технического образования, — возглавил Государственный комитет СССР по народному образованию.
Одним из первых нововведений Г.А. Ягодина стал вызвавший большой общественный резонанс, принятый летом 1988 года приказ №540, разрешавший переводить из класса в класс и даже выпускать с аттестатом учащихся средней и старшей школы, которые не успевали по одному или более предметам. В 1989 году министру представили на подпись проект приказа, касающегося работы детских дошкольных учреждений. «Это что? — сказал он, — я и горшками должен заниматься?». Действительно, ему, видному учёному, никогда не работавшему учителем, не давшему ни одного урока, не пристало заниматься ни горшками, ни школой. В течение 1991 года его три раза отправляли в отставку. 10 декабря Комитет был упразднён, и Ягодин был освобождён от должности.
Спустя три месяца в обход ЦК при Комитете был создан научно-исследовательский коллектив «Базовая школа», который возглавил Э.Д. Днепров. В срочном порядке были подготовлены проект нового Устава школы и концепции развития образования в СССР, ставившие целью гуманизацию учебно-воспитательного процесса и демократизацию управления учебными заведениями.
По сути, ВНИК «Школа» выступил своего рода «костылём» горбачевской идеи, лишить Центрального Комитета власти на принятия решений: он дал возможность продвинуть «альтернативную» реформу, минуя обязательные согласования с контролирующими органами — ЦК КПСС, профильными комитетами и Академией педагогических наук. В рамках привычных процедур проект не прошёл бы даже первичную проверку в ЦК, не то, что в министерстве.
На Всесоюзном съезде работников народного образования 20–22 декабря 1988 года вниковская Концепция общего среднего образования была одобрена в основном — на школьной секции из 924 делегатов «против» проголосовали лишь единицы (по одной из версий: 920 «за», 3 «против», 1 воздержался). Это была настоящая победа: концепция Днепрова победила консервативный вариант Академии педагогических наук, зал голосовал после бурных дебатов. Причём, как подчёркивал сам Днепров, одобрение пришло «снизу» — от учительства, а не было навязано сверху.
Ну как от учительства. Съезд перенесли из-за того что в оргкомитете разгорелись жаркие дебаты: разные группы (реформаторы и консерваторы) спорили, кого именно включать в состав. Одни настаивали на более широком представительстве «снизу» — рядовых учителей, новаторов. Другие опасались, что тогда на съезде возобладают радикальные идеи (например, концепция ВНИКа «Базовая школа» под руководством Эдуарда Днепрова), и в президиум попадут люди, которые разрушат устоявшийся порядок. В итоге из-за этих разногласий дату сдвинули на декабрь.
В обновленном списке лишь 40% делегатов являлись учителями и директорами школы, а остальные представители вузов, дошкольных учреждений, органов управления образованием, а также партийных и профсоюзных работников.
Тем, кто отстаивал иные концепции, на съезде практически не давали слова — их позиция осталась не услышанными. На этом фоне «вниковский» подход воспринимался как более понятный и практичный: он предлагал не громоздкую надстройку, а реальные внутренние изменения в работе школы. Авторы концепции рассчитывали, что такие перемены помогут упростить работу учителю. Эти увещевания учитель и поверил и поддержал концепцию.
Съезд не обладал законодательными полномочиями, однако, принятая концепция фактически выступала как законодательная инициатива: власть не могла оставить её без внимания — это было коллективное решение учительского сообщества.
Концепция проходила длительные согласования во Всесоюзном совете по народному образованию и Совете министров СССР — и к моменту распада Союза в полную силу так и не была развёрнута.
Перелом наступил на другом уровне. 13 июля 1990 года на первой сессии Верховного Совета РСФСР Днепров был избран министром народного образования России. Теперь он сам возглавил ведомство и мог проводить реформу на принципах своей концепции 1988 года: деидеологизация, демократизация, обновление школы. Примечательно: его выдвинуло само учительское сообщество — Московский комитет образования и школы столицы; это были первые и последние выборы министров в демократической России.
После распада СССР образование в Российской Федерации ломали первым и кардинально, в союзных республиках она просуществовала дальше, а зачастую изменения касались косметического характера. Тогда ещё и не думали звать иностранных советников: свои реформаторы и так справлялись лучше любых консультантов.
Закон РФ №3266-1 от 10 июля 1992 года «Об образовании» — главный итог, выращенный из концепции и вниковских проектов; его называли одним из самых прогрессивных и демократичных образовательных законов в мире. Он деполитизировал школу, легитимизировал негосударственные образовательные организации и «раскрепостил» авторские школы.
Закон закрепил три основных принципа:
Деидеологизация и плюрализм: в отличие от советской модели, где образование было инструментом государственной идеологии, закон провозглашал свободу и плюрализм в образовании, автономию учреждений. Правильнее сказать идеология осталась, она стала звучать по другому: можно было высказывать всё что угодно, кроме защиты коммунистической.
Многообразие типов и форм — это про то, что закон легализовал лицеи, гимназии и негосударственные школы. В советское время типология была строго задана, а частный сектор отсутствовал. Тут как раз и взыграла наивность: Днепров верил, что новые форматы сами завоюют популярность и вытеснят прежнюю систему. Но реальность оказалась другой: гимназии и колледжи пришлось внедрять директивно, и нередко под этой вывеской по-прежнему работала старая советская школа.
Государственно-общественный характер управления: усилил роль общественности и самоуправления в школах, что контрастировало с централизованным управлением через Наркомпрос/Минпрос. Теперь каждый школы были переданы под управление регионов. Это то, что до сих пор продолжает разрушать образовательную систему России, но об этом поговорим позже.
Москва, Ижевск, Хабаровск, Красноярск, Кубань, Екатеринбург — по всей стране открывались сотни инновационных площадок и авторских школ. Громкие проекты, смелые эксперименты… Но время быстро показало их хрупкость: они не прошли проверку жизнью. И особенно горько, что ради этой моды ломали систему, которая уже работала и давала результат.
Нельзя сказать, что Днепров всё продумал, у него было не мало консультантов. Например, Институт изучения российского образования (Institute for the Study of Russian Education) при Университете Индианы (США) — специализированное подразделение, существовавшее с конца 1980-х годов, которое занималось именно историей российского и советского образования. Там работал Бен Эклоф — крупнейший американский специалист по грамотности и народной школе в России 1861–1939 годов, автор главы «Russian Literacy Campaigns 1861–1939» в сборнике «National Literacy Campaigns» и монографии «Russian Peasant Schools». Кстати, Эклоф был дружен с Эдуардом Днепровым и даже консультировал его как министра образования России в 1990-е.
Будучи министром образования России, Э.Д. Днепров инициировал реорганизацию Академии педагогических наук — это соответствовало его давним представлениям о развитии педагогической науки. При этом среди тех, кто знал Днепрова, бытовало мнение, что за этой реорганизацией стояли и личные мотивы, связанные с его непростыми отношениями с прежним руководством Академии.
Ещё в 1984 году Днепров публично выступал против монополии Академии педагогических наук на определение образовательной политики. При этом он с 1971 года работал внутри самой системы АПН — заведовал лабораторией НИИ общей педагогики. Критиковать Академию ему приходилось изнутри неё же, и именно это придавало его словам особый вес. А она держалась до последнего — как последний бастион старой модели, который не хотел сдавать позиции.
Позже уже будучи министром образования России (1990–1992), Днепров довёл эту линию до логического конца: при нём Академия педагогических наук СССР была преобразована в Российскую академию образования (РАО) с принципиально иной моделью — более независимой, работающей на принципах самоуправления и ориентированной на всю национальную систему образования, а не только на школу. В реальности новое образование стало ручным для новой власти.
Закон об образовании 1992 года не смог полноценно заработать — по тем же причинам, что и школьная реформа 1984 года. Как позже признавал сам Э.Д. Днепров, ему не предоставили достаточных полномочий для проведения преобразований: реформа упёрлась в «дыру безответственности» между ведомствами. Получается, критика, которую он высказывал в адрес реформы 1984 года, в полной мере применилась и к его собственному закону.
Своё видение реформы Э. Д. Днепров подробно изложил в книге «Образование и политика. Новейшая политическая история российского образования».
«Образование – это важнейший инструмент выработки и реализации новой социальной идеологии, идеологии гуманизма, демократии и социальной справедливости.»
«Две главные исходные посылки лежали в основе образовательной реформы в России. Первая: новое общество нельзя построить на фундаменте старой школы. И вторая: образование – не только ведущий фактор развития человека и человеческих ресурсов (единственных ресурсов, которые неисчерпаемы и которые представляют основной золотой запас России), но и решающий фактор развития общества, проведения радикальных реформ во всех сферах жизни.»
«Это развитие и эти реформы предполагают в первую очередь глубинные изменения в самом общественном организме, в его корневых установках и ориентации. Отсюда – генеральные социальные задачи реформы образования: смена системы ценностей; пробуждение и высвобождение самостоятельности, духовного, деятельностного начал в человеке; изменение самой ментальности общества, детоталитаризация, декоммунизация и десоветизация его сознания.»
(выделение текста принадлежат автору, — как в книге)
«Самые трудные изменения – это изменения в сознании людей. Общество нельзя остановить, поставить в док или на прикол, как корабль, для проведения капитального ремонта. Его надо «ремонтировать» на ходу, и даже – в штормовую погоду. Надо менять одновременно и всю его конструкцию, и оснастку, и двигатели, и топливо, и рулевое устройство. При этом, что самое главное, самое трудное, надо лечить его команду, которая больна старой ментальностью – от юнги до капитана. И также на ходу надо перестраивать систему образования, которая больна тою же болезнью и которая требует такого же всеобъемлющего ремонта. Но перестраивать – с опережением, если образование хочет быть полезным обществу.»
Как отметил один зарубежный журналист в своей книге о кремлёвской власти: «Парадокс этого периода реформ заключался в том, что они чисто большевистскими методами проводили капиталистическое строительство.»
Эдуард Дремов ничем не отличается от большевиков со своими декретами в 1917-1920 годах, разрушаем старую школу и строя новую школу. Он считает, что школа должна быть свободна от идеологии, что является само собой идеологией. Следующий абзац повторяет логику большевиков – школа должна быть тем самым местом, где формируется его новый человек.
Но «наш борцун» не оказался таким стойким большевиком — и эта постоянная борьба за демократические идеалы в образовании его истощила. Он устал от противостояния с парламентом, другими ведомствами и правительством. Пришедший во власть ещё при Горбачёве, он оказался чужим и для Б.Н. Ельцина, и для его окружения. В итоге Днепров сам подал в отставку, а президент её принял. В указе от 4 декабря 1992 года № 1514 причиной ухода была обозначена формулировка «переход на другую работу».
Вот так Коммерсант в день смерти Эдуарда Днепрова напишет:
«Во время перестройки Эдуард Днепров стал критиковать в печати советское школьное образование — за идеологическую нагрузку, отсутствие свободы и пренебрежение правами учителя и ребенка. После серии публикаций в «Учительской газете» председатель Гособразования Геннадий Ягодин назначил Эдуарда Днепрова руководителем временного научно-исследовательского комитета (ВНИК) «Школа». «Его задачей было подготовить реформу общего образования СССР. Он собрал вокруг себя незаурядных людей, у которых был опыт по внедрению новых практик, — рассказал “Ъ” научный руководитель центра мониторинга качества образования ВШЭ Виктор Болотов. — Идеи, которые ВНИК разработал за два года, определили путь развития системы образования в России».
Современная российская образовательная система
После отставки Эдуарда Днепрова Министром образования Российской Федерации был назначен Евгений Викторович Ткаченко. Ткаченко за 4 года своей деятельности не удалось оставить заметный вклад в совершенствовании образования. Он долго искал его парадигму, но так и не нашёл.
Его сменил некто В.Г. Кинелев, деятельность которого в качестве министра общего и профессионального образования РФ вообще не стала столь заметной, чтобы о чём-то вспоминать. Шли «лихие 90-е годы».
В августе 1996 года было решено объединить функции Министерства образования и Госкомитета по высшему образованию в новой структуре — Министерство общего и профессионального образования Российской Федерации (1996‑1999), которое, однако, именовалось так лишь до мая 1999 года, затем последовало очередное расформирование и превращение в Министерство образования Российской Федерации.
28 февраля 1998 года на должность Министра назначается Александр Николаевич Тихонов, который уйдет в отставку после дефолта 17 августа. Несмотря на короткий срок, он успел обозначить несколько важных векторов и запустить ряд инициатив.
Он считал, что качество образования можно поднять только через единые государственные стандарты, нормативы и федеральные программы, чтобы связать воедино кадровое, учебно-методическое, научное и материально-техническое обеспечение системы. Среди первых шагов — инициатива «100 лидеров образования» (программа переподготовки региональных и муниципальных руководителей) и программа «Директор новой школы». Также шли разработки программ «Научная школа — школе», «Радуга», «Развитие» и др.
Предлагалось создать федеральные советы по стандартам профессионального образования и по направлениям подготовки специалистов. Это должно было упорядочить номенклатуру специальностей и требования к подготовке.
Тихонов продвигал идею, что государство гарантирует конституционное право на образование, но значительная часть расходов на его воспроизводство должна покрываться потребителями трудовых ресурсов. В частности, предлагалось:
-
ввести 1,5 % налоговую льготу от реализуемой продукции для стимулирования спроса предприятий на профобразование;
-
приравнять затраты семей на образование к затратам на приобретение жилья — для создания системы социального накопительного кредита и страхования в образовании.
Его планы реализовывались в крайне тяжёлых условиях: хроническое недофинансирование системы, экономическая нестабильность и, наконец, кризис августа 1998 года, после которого кабинет ушёл в отставку. Поэтому многие предложения остались на уровне проектов и предложений, а не реализованных программ.
После ухода Тихонова на должность Министра образования приходит Владимир Михайлович Филиппов. При нем начнутся масштабные изменения школы.
Начало работы Филиппова ознаменовалось поиском средств финансирования школ и системным погашением долгов перед педагогами. Было усилено бюджетное финансирование отрасли — это стало одной из первоочередных мер, особенно важной на фоне последствий дефолта 1998 года.
Несмотря на все финансовые трудности в недрах министерства началась подготовка программы системных изменений, которая позже (уже при Путине) была оформлена как программа «Модернизация российского образования на период до 2010 года». В её основу легли идеи профилизации старшей школы, новых образовательных стандартов и подушевого финансирования.
Документ, по сути, ничем не примечателен — это просто перечень мер. Но он едва ли не единственный за все эти годы, где появляется такая формулировка: «Опираясь на богатейший опыт российской и советской школы, следует сохранить лучшие традиции отечественного естественноматематического, гуманитарного и художественного образования».
Самое интересное в это программе пункт 1.3 — Состояние российской системы образования и необходимость ее модернизации:
«Государство во многом ушло из образования, которое вынуждено было заняться самовыживанием, в значительной мере абстрагируясь от реальных потребностей страны»
Федеральная власть не просто ушла в сторону, она буквально сбросила всю ответственность на регионы и местные власти. В Москве решили, что не царское это дело, разбираться с проблема-ми со школами в далёких уголках страны. Это не их уровень.
Регионы сидели на бюджетном пайке и никак не могли потянуть всю ту огромную социальную инфраструктуру, которую понастроили «проклятые коммуняги» в советские времена. Денег не хватало на заработные платы, а про ремонт, учебники и содержание зданий и вовсе не стоило упоминать. Страна ждала, когда на предприятиях появятся эффективные управленцы, а они почему-то никак не желали появляться.
В поисках дополнительных денег региональные и местные бюджеты закрывали детские садики, школы, дома пионеров и другие социальные учреждения: страна остро нуждалась в офисах и магазинах.
Учителя месяцами сидели без зарплат, а весь тот «бунташный» запал 80‑х будто растворился без следа. По старой привычке они куда‑то писали, устраивали пикеты и забастовки — только теперь это словно никого не трогало. Власть будто подменили: она стала глухой к их проблемам.
И в том густом «демократическом тумане» осознание того, как они стали соучастниками развала прежней системы, приходило далеко не сразу и не у всех. А у тех, у кого оно всё-таки приходило — искали утешение в антисоветской агитации.
И в это время подоспела, как раз иностранная «помощь»…
Многовариантность, которую закрепляли в законе «Об образовании», должна была дать школам свободу выбора учебников и продвигать более прогрессивные подходы к обучению — вместо прежней жёсткой единой линейки. Но вышло парадоксально: в стране так и не появились новые учебники по математике, физике, химии или биологии, которые реально помогали бы лучше осваивать предметы.
Зато перемены странным образом сосредоточились на учебниках истории — и вместо многообразия получилось своего рода однообразие трактовок. В авторских пособиях настойчиво выстраивали контраст: рубеж XIX–XX веков подавали как время роста и модернизации — с бурным развитием промышленности, науки и культуры, — а советский период — как эпоху, которая развивалась ценой колоссальных усилий, жертв и напряжения всех сил общества. Поэтому в фокусе оказывались, прежде всего, репрессии, провалы и тяжёлые страницы эпохи. Делалось это целенаправленно: у подрастающего поколения должно было складываться новое мировоззрение — не через восхищение трудом людей, а через осознание груза прошлого, нередко переходящего в чувство вины за этот период.
Особо отличились авторы учебников, работавшие в рамках грантовых программ фонда Сороса и близких к нему инициатив. Среди них заметно выделялись, например, Л.А. Кацва — его пособия по отечественной истории стали одними из самых распространённых в 1990‑е и активно использовались в школах; в них упор делался именно на социальную историю, повседневность и моральные оценки событий. Ещё одним заметным автором был А.А. Данилов: его учебники (часто в соавторстве с Л.Г. Косулиной) прочно вошли в школьные списки и тоже чётко следовали этой линии — через индивидуальные судьбы и «трудные вопросы» показывать масштаб и цену перемен.
Для них специально разработали своеобразную «творческую программу» — не в смысле учебного плана, а как набор методических установок и приоритетов, которым следовало следовать, чтобы получить финансирование и попасть в тираж.
Суть этой негласной программы сводилась к нескольким ключевым пунктам. Во‑первых, требовалось уйти от «линейно-героического» нарратива: вместо рассказа о достижениях и победах упор делался на «трудные вопросы» и «белые пятна» истории. Во-вторых, поощрялась «многоперспективность», — но на практике она часто превращалась в доминирование одной критической оптики: события оценивались через призму прав человека, индивидуальных судеб и моральных дилемм. В‑третьих, приветствовались авторские интонации: учебник не должен был звучать как сухой свод фактов, а скорее как размышление историка, который прямо говорит читателю, что считать правильным и неправильным. Наконец, в заданиях и вопросах к параграфам намеренно закладывали установку на рефлексию: «подумайте, какой ценой достигнуто…», «оцените последствия…», «сопоставьте официальную версию и свидетельства очевидцев».
Для авторов это означало и жёсткие рамки, и новые возможности. С одной стороны, грантовые конкурсы давали шанс опубликовать собственные наработки и получить ощутимые гонорары — в условиях, когда академическая и педагогическая работа почти не оплачивалась. С другой — чтобы выиграть грант, нужно было соответствовать определённому «профилю»: демонстрировать критическое отношение к советскому прошлому, использовать современную терминологию (вроде «тоталитаризм», «репрессивная политика», «дефицит свобод») и избегать «апологетики». В результате даже сильные специалисты, если они хотели участвовать в проекте, вынуждены были подстраиваться под эти ожидания — иначе их рукописи просто не проходили отбор.
В итоге «авторский учебник» 1990‑х годов стал не столько проявлением настоящей свободы выбора, сколько продуктом конкретной идеологической и грантовой конъюнктуры. Многообразие форматов обернулось схожестью смыслов: разные обложки и разные имена на титульных листах, а внутри — очень похожие акценты, похожие формулировки и похожие выводы. И именно эта «стандартизированная критичность» и стала тем самым парадоксальным «однообразием», которое пришло на смену прежней единой линейке.
В учебниках 1990‑х Сталинградской битве отводили пару абзацев, а сражениям вроде Эль‑Аламейна или Мидуэя — целые главы. Смысл битвы сводили к «цене победы»: на первый план выводили страдания и потери, а не стратегию и переломный характер сражения. Из‑за этого масштаб события будто стирался — вместо узла большой истории оно становилось иллюстрацией нравственных дилемм.
И вот теперь государство — в лице министра образования — заявляет: один из приоритетов образовательной политики — обеспечить качество образования. Правительство РФ осуществляет меры по их реализации, создав правовые и экономические условия для «получения образования в соответствии с установленными государственными образовательными стандартами, гарантирующими необходимое для общества качество образования». Так эпоха многовариантности подошла к концу: теперь именно государство решает, какие знания нужны ученику и в каком ключе их подавать.
Но самое интересное в этой программе, — в том, как теперь государство видит роль образования.
Для сравнения возьмём слова Константина Устиновича Черненко, выступая с основным докладом на Пленуме ЦК КПСС 10 апреля 1984 года:
«Чтобы советское общество уверенно двигалось вперед, к нашим великим целям, каждое новое поколение должно подниматься на более высокий уровень образованности и общей культуры — таков, можно сказать, закон социального прогресса».
А вот цитата из программы «Модернизация российского образования на период до 2010 года»:
«Государство возвращается в образование как гарант качества образовательных программ и услуг, предоставляемых как общеобразовательными, так и профессиональными образовательными учреждениями, независимо от организационно-правовых форм. Предстоит существенная модернизация содержания и структуры профессионального образования в соответствии с требованиями основных отраслей промышленности, сферы услуг, культуры, армии, государственной службы и др.»
Почувствуйте разницу. В первом случае образование — инструмент достижения высоких общественных целей и роста культуры. Во втором — система услуг, обслуживающая запросы экономики (промышленности, сферы услуг) и государства (армии, госслужбы и др.), в которой интересы частного капитала и властных структур становятся определяющими.
Теперь знание — товар с чёткими параметрами, а учитель — не столько наставник, сколько работник сферы образовательных услуг. Его труд оценивают не по тому, загорелся ли у ученика интерес к предмету, а по формальным результатам — контрольным и аттестациям. Для многих педагогов такой поворот оказался болезненным: казалось, что прежний смысл профессии исчезает, а сам учитель превращается в исполнителя, действующего по заданным метрикам.
Но этот документ прославился не этим, а тем, что потом будут называть тремя буквами.
«Для повышения объективности итоговой аттестации выпускников общеобразовательной школы и обеспечения равных возможностей на получение среднего и высшего профессионального образования предстоит осуществить изменение сложившейся системы выпускных экзаменов в общеобразовательных учреждениях и вступительных испытаний в высшие и средние специальные учебные заведения с учетом результатов эксперимента по введению единого государственного экзамена. При этом в высших учебных заведениях, осуществляющих подготовку по профессиям, предполагающим наличие определенных творческих, психологических, физических наклонностей, а также реализующих учебные программы повышенной сложности, могут быть установлены дополнительные требования к приему»
9 марта 2004 года Филиппов ушел с поста Министра образования РФ вместе с правительством Касьяновым. И этим же днем указом президента России новым министром образования и науки стал Андрей Александрович Фурсенко. Педагогического образования и опыта работы в отрасли он не имел — физик по первому образованию, кандидат, а затем доктор физико-математических наук. Свою роль, скорее всего, сыграли два обстоятельства: благородное происхождение из рода Разумовских (его дальний предок — никто иной, как Кирилл Григорьевич Разумовский, президент Петербургской академии наук) и давнее знакомство с Владимиром Путиным по петербургскому периоду. Примечательно, что его отец — Александр Александрович Фурсенко — академик РАН, в 1996–2002 годах академик-секретарь Отделения истории академии, ведущий специалист по американской политической истории XVIII–XIX веков.
На посту министра Фурсенко продолжил внедрение в практику образовательной школы «Единого государственного экзамена».
Ну а теперь настало время поговорить про ЕГЭ, но поговорим мы не о её достоинствах и недостатках, а почему власть не откажется от её идеи.
Важная деталь, которую часто упускают: когда в начале нулевых государство говорило про «реформу образования», главным замыслом был вовсе не единый экзамен. Придумывали и продвигали другую вещь — ГИФО, «государственные именные финансовые обязательства». В русскоязычных документах она писалась латиницей как GIFO: Government Individual Financing Obligation. Единый государственный экзамен был для неё всего лишь измерителем: сначала надо было посчитать каждого выпускника в баллах, чтобы потом превратить эти баллы в деньги. Слово «именное» — ключевое: ГИФО — это не общий фонд на образование, а личный денежный чек конкретного выпускника.
А теперь — сама история, которая отлично показывает, как красиво звучащие слова превращаются в чужой кошелёк.
Началось всё с честной на вид проблемы. Сдашь выпускные экзамены в школе — а потом ещё раз сдаёшь вступительные в вуз. Два экзамена — это двойная нагрузка, а главное — лазейка: в провинции шансов поступить в московский вуз почти нет, а победить можно либо репетитором (за деньги), либо знакомством. И государство сказало: сделаем один экзамен для всех — единый. По его баллам и в вуз, и понятно, кому сколько платить за учёбу. Красиво? Красиво.
За красивым фасадом стояла вторая, малоизвестная часть задумки. Родилась она в 2000 году — не в стенах министерства образования, а в программе Германа Грефа, стратегическом плане развития страны, который готовили для нового президента. Образование было там одним из разделов, и именно туда экономисты вписали мысль: пусть за каждым студентом в вуз идут государственные деньги — как именной чек. Сдал единый экзамен на 95 баллов — твой чек на 14 с половиной тысяч рублей, и вуз, который тебя взял, эти деньги получает. Сдал на 60 — чек маленький, 1200 рублей. Сдал совсем плохо — чека нет вообще: государство прямым текстом говорило «такого студента за счёт бюджета учить не готовы». Но главное — даже самый большой чек покрывал учёбу не полностью. ГИФО оплачивало лишь часть стоимости обучения, а всё, что сверху — иногда половину, а иногда и больше, — студент должен был доплачивать из своего кармана. Расчёт был откровенный: по планам реформаторов, от трети до половины студентов должны были целиком или почти целиком платить за себя сами. Звучало как забота о талантливых. По сути же — обычный магазин: у бедного покупателя — маленький купон, и доплатить ему будет нечем.
Дальше начинается самое поучительное. Реформаторы посчитали: отличников будет процентов полтора-два. Реальность: в опытных регионах первую, самую дорогую категорию получили восемь процентов выпускников — вчетверо больше, чем «должно было быть». Почему? Да потому что балл теперь был не просто оценка, а деньги. И там, где экзамен проверяли люди, заинтересованные в его результате, баллы стали чудесно ползти вверх. Помните, против чего придумывали весь этот механизм? Против репетиторов и взяток. Через год та же коррупция просто переехала в новый кабинет — теперь завышали не оценки за решённую задачу, а баллы в ведомственной статистике.
А финал — лучше любого романа. Человек, который придумал саму технологию этого тестирования, за месяц до того, как экзамен стал обязательным для всей страны, передал в газету статью с одним предложением: «гора родила мышь», и призыв: остановите. Дальше — просто: в 2004-м эксперимент тихо свернули, в 2005-м официально похоронили. Казалось бы, здравый смысл победил.
Но вот теперь — спросите себя, у кого после реформы оказался кошелёк. Кстати, о карманах: ректор крупнейшего университета страны тогда прямо называл цифры — реальная стоимость учёбы от тысячи до восьми тысяч долларов в год, а максимальный чек — 14,5 тысячи рублей. Разницу, как вы уже поняли, закрывала семья. Та самая, которую реформа обещала вытащить наверх.
А теперь — самое важное. ГИФО сдулось, а ЕГЭ осталось. Погребли только идею платить за балл напрямую — сам измеритель, ради которого всё затевалось, пережил своего хозяина и стал обязателен для всей страны. А принцип «деньги следуют за студентом» живёт до сих пор — просто теперь его зовут «подушевое финансирование» и «гранты». Конструкцию, от которой общество открыто отказалось, внедрили по кусочкам: каждый кусочек в отдельности выглядит разумно, вместе — тот же самый замысел, только без вывески.
Вот и весь урок. Никто никому не соврал — все обещания были «правдой». Равенство было настоящим — но равенством перед кассой, а не в классе. Проверять надо не то, что говорят, а то, что меняется в чужих карманах после реформы. Слова у реформаторов всегда лучшие в мире.
Тут уместна фраза классика:
«Люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов» В.И. Ленин
Почему от ЕГЭ не откажутся?
Глава Рособрнадзора Анзор Музаев 17 ноября 2026 года в очередной раз повторил формулу: отменять ЕГЭ, ОГЭ и ВПР не планируют, потому что «другой альтернативы до сих пор никто не предложил» — и добавил, что «до нас это попробовали сделать, к хорошим результатам это не привело». Звучит как стандартная отмазка.
Потом подключается Геннадий Онищенко (он замглавы Российской академии образования). Говорит так: если сейчас всё сломать, получится даже хуже, чем при введении ЕГЭ. Потому что «учителей, которые умеют принимать экзамены по-старому», уже просто нет — целое поколение выросло внутри этой системы. Звучит честно, но очень удобно: машина разрослась настолько, что её «нельзя разобрать». Это классическая история про бюрократию. Плюс куча инфраструктуры: шесть тысяч пунктов проведения, базы данных, ФИПИ, центры обработки, методики, учебники под стандарты. Получается, система создала сама себя — со своим персоналом и собственной экономикой.
И вот что важно. Власть никуда ЕГЭ не отдаст, потому что ищет не «лучший экзамен», а удобный инструмент. А ЕГЭ как раз удобен: это единый численный показатель по всей стране. Есть балл — есть цифра, есть цифра — есть сравнение. Школы, регионы, учителя, вузы — всё можно выстроить в таблицу и «уравнять» на бумаге. Причём управлять можно даже не самим экзаменом, а правилами вокруг него: поменял перечень предметов или «приоритеты» — и потоки абитуриентов поехали в нужную сторону. Механизм трогать не надо — перекраивай правила игры.
В 1991 году страна сделала шаг назад и вернулась в капитализм, где её не нужен «человек-творц», а нужен «квалифицированный потребитель».
Думаю на этом закончить про школьное образование.
В этой статье нет заключения — она продолжается в следующем материале, где речь пойдёт о научно‑исследовательской работе в области полупроводниковой техники в СССР.
Спсаибо за внимание
Источник: habr.com