Что общего у лифта, банковской карты и оператора дрона

 Десять лет назад я защитил магистерскую диссертацию про человека и технику. И написал в ней фразу, за которую мне сейчас неловко:

> 63% пилотов, управляющих самолётами удалённо, страдают от выраженных посттравматических симптомов, которых не обнаружено у обычных пилотов после боевых вылетов.

Цифру я взял из журналистского расследования 2013 года и в первоисточник не полез. Она была слишком удобной — подтверждала то, что я и так хотел доказать.

 Первоисточник выглядит иначе. Otto и Webber, Medical Surveillance Monthly Report, 2013 год: зарегистрированные психические диагнозы и обращения за помощью у операторов remotely piloted aircraft — 8,2%, у пилотов пилотируемой авиации — 6%. Разница есть, но это не «63 против нуля». Обзоры последующих лет формулируют ещё осторожнее: показатели сопоставимы.

 То есть моего аргумента стояло на цифре, которой нет. Галюциации естесвенной нейросети. Хотя военные говорят, что поведение пилота всё-таки меняется. Даже термин ввели- геймификация войны.

 А теперь интересное. Когда я полез разбираться, аргумент не рассыпался. Он изменился — и, по-моему, стал сильнее. Чтобы объяснить как, придётся начать с лифта.

 Голые мужчины в боксёрских перчатках едят устриц

Рем Колхас в «Delirious New York» описывает Downtown Athletic Club — небоскрёб 1930 года в Нижнем Манхэттене. Внутри: бассейн, корты для сквоша, ресторан, спальни, спортзал, всё это сложено друг на друга. Про девятый этаж Колхас пишет буквально следующее: есть устриц в боксёрских перчатках, голым, на девятом этаже.

 Это не шутка ради шутки. Это описание того, что стало возможным.

 До надёжного лифта этажность была ограничена ногами. На двадцать второй этаж никто не хотел бы подниматься домой, а идея разместить там склад или цех была бы просто странной. Лифт снял ограничение — и вместе с ним снял кое-что ещё, чего никто не собирался снимать.

 В классической архитектуре по фасаду можно было понять, что внутри. Храм выглядит как храм. Бассейн выглядит как бассейн. Оболочка сообщала о содержимом, и сообщала бесплатно: не надо было заходить, спрашивать, читать табличку. Небоскрёб эту связь разорвал. Колхас называет это архитектурной лоботомией — рассечением внешнего и внутреннего. Снаружи — сетка окон, одинаковая на всех этажах. Внутри — что угодно, и на каждом этаже своё.

 Обратите внимание на формулировку. Не «лифт изменил архитектуру» — это ничего не объясняет. Лифт разорвал конкретную связь, которая до него была надёжной и даровой.

 Я называю это расцеплением. И утверждаю, что это не архитектурный курьёз, а общая механика: техника разбирает сцепки, которые казались свойствами мира, а не соглашением.

 Причём разорванная сцепка почти всегда была ещё и бесплатным каналом информации. Фасад сообщал назначение. Монеты сообщали, сколько у тебя денег. Тело сообщало, чем ты рискуешь. Информация приходила сама, потому что вещи были сцеплены физически. Расцепляя их, мы теряем не только неудобство. Мы теряем знание.

  Кошелёк, который сопротивляется

 Мешочек с монетами на поясе — это очень плохая технология хранения денег. Тяжёлая, звенит, привлекает разбойников. Путника с таким мешочком имело смысл убить.

 Вексельная расписка решила ровно эту задачу: убивать стало незачем, бумага без подписи предъявителя ничего не стоит. Дальше чековая книжка, потом карта — сначала картонка с названием банка и номером, потом магнитная полоса, потом чип, ну а в наше время уже телефон/часы. Каждое звено удобнее предыдущего. И на каждом звене человек знает о своих деньгах чуть меньше.

 Сегодня я не знаю, сколько у меня денег на счёте, привязанном к карте. Не в философском смысле, а буквально: чтобы узнать, надо совершить действие. Разблокировать телефон, открыть приложение, дождаться ответа сервера. Раньше надо было пересчитать монеты, и это тоже действие, но оно было действием с самими деньгами, а не с интерфейсом к ним. Деньги перестали быть тем, что я могу потрогать, и стали тем, что мне показывают.

Это не сетование. Это измеримо.

 Дrazen Prelec и Duncan Simester в 2001 году провели простой эксперимент со студентами MBA. Разыгрывали пары билетов на матч «Бостон Селтикс» — «Майами», игра была распродана, билеты достать нельзя. Аукцион второй цены, то есть участникам выгодно называть настоящую готовность платить. Половине листов сказали: расплатитесь наличными. Другой половине: расплатитесь картой.

 Готовность платить в карточной группе оказалась выше более чем вдвое.

 Дальше честная часть, которую в популярных пересказах обычно теряют: во втором эксперименте, с товаром известной цены (подарочный сертификат ресторана), эффект не воспроизвёлся. То есть карта не делает нас иррациональными во всём. Она снимает торможение там, где мы и так не уверены, сколько это должно стоить. Что, если подумать, довольно точно описывает почти любую покупку в интернете.

 А теперь моя любимая деталь во всей этой истории.

 В 2009 году Джон Кестнер и Даниэль Лайтингер в MIT Media Lab сделали Proverbial Wallets — три кошелька, которые возвращают деньгам осязаемость. Bumblebee жужжит в кармане при каждой транзакции, причём длина жужжания соответствует сумме, а рисунок — приход это или расход. Peacock раздувается и сдувается в зависимости от баланса. Mother Bear — тот, который мне нравится больше всего, — начинает сопротивляться открыванию, когда вы подходите к месячному лимиту.

 Сопротивление сделано мотором в петле. Мотор работает на противо-ЭДС: он питается тем электричеством, которое вы сами генерируете, пытаясь кошелёк открыть. Чем сильнее тянете, тем сильнее он держит.

 Инженер вернул в мир информацию, которую мир до него выдавал бесплатно. И заплатил за это мотором, батареей, Bluetooth и постоянным подключением к банковскому API.

 Вот это и есть расцепление в чистом виде, без всякой лирики. Мы разобрали сцепку, потеряли даровое знание, а потом построили техническое устройство, которое это знание имитирует — и добавили себе ещё одну зависимость. Кошелёк, который раньше просто лежал в кармане, теперь должен быть заряжен.

 Милграм мерил именно это

 Дальше начинается часть, из-за которой я вообще взялся переписывать текст.

 Расцепление звучит как метафора. Как культурологическая болтовня: дистанция, отчуждение, утрата подлинности. Так вот, у неё есть числовое выражение, и получено оно было задолго до дронов.

 Милграм в своих вариациях менял одно: насколько близко испытуемый находится к тому, кого, как он уверен, бьёт током. Доля тех, кто дошёл до конца шкалы:

 — испытуемый не видит и не слышит жертву, только стук в стену — 65%;

— слышит голос через открытую дверь — 62,5%;

— жертва в той же комнате, в полутора метрах — 40%;

— испытуемый должен своей рукой прижать её ладонь к пластине — 30%.

 Больше, чем двукратный разброс. Менялось только расстояние. Не идеология, не личность экспериментатора, не сумма вознаграждения.

 У Милграма хватает методологических проблем, и я не собираюсь делать вид, что их нет: выборки маленькие, часть протоколов восстанавливалась задним числом, Джина Перри по архивам показала, что экспериментаторы импровизировали инструкции. Но направление эффекта устойчиво и повторено в других дизайнах. Близость тела другого человека — это не сантименты. Это переменная, которая двигает поведение на десятки процентных пунктов.

 И вот тут моя ошибка с 63% оказывается поучительной.

 Я неявно предполагал, что дистанция работает как обезболивающее: отдалил — и человеку легче. Милграм показывает, что она работает не так. Она не выключает переживание. Она снимает один конкретный тормоз — телесную вовлечённость — и оставляет остальные на месте.

 Риск убрали, знание оставили

 Что на самом деле происходит с оператором.

 Он видит цель. Не силуэт на горизонте, а картинку высокого разрешения, которую он сам ведёт. Он наблюдает результат — часто подробнее, чем наблюдает его пилот, который сбросил и ушёл на скорости. Он не рискует собой вообще. И через час он выходит с смены и едет домой, где надо купить хлеба и проверить уроки.

 Раньше дистанция защищала сразу от двух вещей: от риска и от знания. Стреляли издалека — и не видели лиц. Техника развела эти две защиты. Риск убрала полностью. Знание не просто оставила — усилила, потому что оптика лучше глаза.

 Отсюда, я думаю, и специфика. В литературе для этого есть отдельный термин: moral injury, моральная травма. Джонатан Шей ввёл его в девяностые, работая с ветеранами Вьетнама. Это не про страх за себя. Это про то, что ты сделал или не сделал, и что это не сходится с тем, кем ты себя считаешь. ПТСР и моральная травма — не одно и то же, они по-разному выглядят и по-разному лечатся, и в статистике «психических диагнозов» это различие долго терялось.

 Показательно, что институционально вопрос ставят только сейчас. В декабре 2025 года DefenseScoop писал, что оборонный законопроект США на 2026 год требует отдельного исследования психического состояния операторов дронов — и в перечне того, что надо измерить, рядом с ПТСР, депрессией и выгоранием стоит моральная травма. То есть десять лет назад я, оказывается, писал про то, для чего ещё не было графы в отчёте.

 За эти же десять лет изменился масштаб. В 2016-м речь шла о нескольких сотнях людей. Сейчас оператор FPV — массовая роль, и картинка у него не с высоты двух километров, а с расстояния вытянутой руки. Дистанционная война стала самой подробной из всех войн.

 Я не берусь судить, стало ли от этого лучше или хуже в сумме. Я говорю про другое: конфигурация незнакомая. Не «меньше человечности», а иначе разобранные части. И старые понятия — вина, ответственность, участие, со-присутствие — на неё налезают плохо, потому что все они были настроены под мир, где действующий находится там же, где действие.

 То же самое, только у вас

 Дальше можно не про войну. Механика одна и та же, и в нашей с вами работе она видна лучше, потому что тут нет крови и потому проще заметить, что вообще-то произошло.

 Модерация. Человек в Найроби восемь часов в сутки смотрит то, что вы не хотите видеть в своей ленте. Ответственность за продукт — в Менло-Парке. Тело, глаза и психика — в Найроби. Между ними подрядчик и субподрядчик, так что формально это даже не сотрудники одной компании. В июне 2023 года кенийский суд обязал Meta обеспечить модераторам психиатрическую помощь — и это, кажется, первый случай, когда расцепление признали юридически значимым обстоятельством, а не издержками аутсорсинга.

 Хирургия. Июнь 2025 года, Випул Пател из Орландо выполняет роботическую простатэктомию пациенту в Анголе. Одиннадцать тысяч километров, задержка 146 миллисекунд. Пател описывает ощущение как «оперировать в соседней комнате». Тот же самый разрыв тела и действия, что у оператора дрона. С противоположным знаком: хирург в Анголу не приедет, а его руки — приедут. Я привожу это специально, чтобы не получилось, будто расцепление — это плохо. Оно не плохо и не хорошо. Оно перераспределяет, кто что чувствует и кто за что отвечает.

 Ваш прод. Когда я начинал работать, сервер ещё был предметом. К нему можно было подойти, посмотреть на лампочку, услышать, что вентилятор звучит не так. Сейчас я роняю систему, находясь в квартире, и последствия наступают у людей, которых я никогда не видел и не увижу. Мы построили целую инженерную культуру вокруг того, чтобы вернуть себе утраченное даровое знание: мониторинг, алерты, трейсинг, постмортемы. Всё это — протезы. Тот же мотор в петле кошелька, только вместо денег — состояние кластера.

 Ваш вечер.

«Уйти с работы» раньше было физическим действием. Ты выходил из здания, и всё, работа оставалась внутри. А теперь с удаленнкой выхода нет как такового — есть только решение не отвечать. Франция закрепил право не отвечать в 2017-м, Австралия — в 2024-м, норма заработала с 26 августа. Заметьте, на что отвечает закон. Не на смартфон и не на мессенджер. На то, что физическая граница рабочего дня перестала существовать и её пришлось заменить волевой, а волевая оказалась ненадёжной, поэтому понадобилась юридическая.

Вот это уже совсем не метафора. Это статья трудового кодекса, появившаяся потому, что лифт, если угодно, доехал до нас.

Технологии в целом имеют такие тенденции -стирать границы и порождать акты выбора. Вот век назад человек тяжело больной или старый умирал “естественным путем”. А если есть аппарат жизнеооспечения то подчас человека даже в очень плохом состоянии можно поддерживать живым и вопрос когда прекратит биться его уже становиться предметом выбора. Исходя из пожеланий личных. И уровня технологий. Был в Израиле премьер Ариэль Шарон. В 2006 году инсульт. До 2014 находился в коме на аппарате жизнеобеспечения. А умер в 2014 году. Когда состояние стало ухудшаться, и родственники сами попросили прекратить спасать. То есть тут связка

А ещё есть пример более приятный. Сексуальная революция. Если в скрепном мире брак, секс и дети шли в комплекте. То после изобретения и распространении контрацепции глянула сексуальная революция. Как говориться- некоторые женяться, а некоторые так. Но тут правда видна и проблема- культура перестраиваться куда медленее. Посчитайте гендерные срачи в сети. Кто-то ищет согласно гипергамии принца, но поскольку уже не 18 и внешность не модельная остается сетовать -нет настоящих мужиков, исчезли рыцари. Кто-то спорит “а нафига я буду завоёвывать и водить по рестикам, если у женщины трое детей от двух браков, и она не планирует больше рожать- демонстрировать что смогу прокормить общего ребенка смысла нет”. Чаще это переходит в срач и выяснения у кого более неадекватные требования. А стоило бы, пожалуй, обсудить другое- как завершить переход вызванный технологией контрацепции, что бы и практика и принятая норма отношений ему соответствовала.

Об этом удобно говорить по-марксистски

Скажу вещь, которая на Хабре звучит странно: удобнее всего мне здесь в марксовых категориях. Не по идеологическим причинам, а потому что они тут работают точнее альтернатив.

Производительные силы разобрали сцепку действия с телом, местом и временем. Производственные отношения — а это не только собственность, это право, нормы, понятия «рабочее время», «присутствие», «участие», «вина» — остались настроены под прежнюю физику. Отсюда конкретные симптомы, а не общее «мораль отстаёт от техники»: суд в Найроби, статья в австралийском трудовом кодексе, спор о том, кто отвечает за транзакцию, которую совершил агент от моего имени.

Маркс в «Нищете философии» писал, что ручная мельница даёт общество с сюзереном во главе, а паровая — общество с промышленным капиталистом. Фразу таскают как доказательство того, что он был технологическим детерминистом, и это ровно наоборот. Определяющей производительной силой у Маркса является живой труд, то есть человек. Трудится не техника — трудится человек при помощи техники. Мельница не производит капиталиста. Она делает возможным общество, в котором капиталист побеждает сюзерена, а победит он или нет — решают люди, и в разных местах решили по-разному.

Мне это важно, потому что иначе весь текст читается как фатализм: техника отдалила, значит, мы обречены стать бесчувственными. Нет. Расцепление ничего нам не предписывает. Оно ставит задачу, и задачу эту решают институционально — иногда в пользу человека, иногда против. В Орландо и в Найроби технология одна и та же по структуре. Решили противоположным образом.

Что я с этим делаю

 Практический вывод у меня пока один, и он скромный.

 Если вы проектируете систему, которая отдаляет человека от последствий его действий, — вы возвращаете ему хоть что-то обратно? Или только убираете трение?

 Mother Bear мне нравится именно тем, что это не запрет. Он не блокирует карту, не отправляет уведомление «вы превысили лимит», не звонит жене. Он просто становится чуть туже. Сопротивление телесное, обратимое, и его можно преодолеть, если очень надо. Это возвращённая информация, а не отобранная свобода.

 Большинство наших интерфейсов делают наоборот: трение убрано, информация не возвращена. Один клик, подписка, автоплатёж, подтверждение по умолчанию. Мы отлично умеем делать действие лёгким и почти не умеем делать его ощутимым.

 Я не знаю, как это чинить в общем виде. Подозреваю, что в общем виде и не надо — у Кестнера получилось три разных кошелька под три разные задачи, и это, наверное, честнее одной универсальной рамки.

 —

p.s. Текст вырос из моей магистерской. О социально-философских проблемах техники. Цифру про 63% я привёл там ошибочно и здесь исправляю. Это первая часть задуманного цикла про расцепление — в следующей (коли будет интерес) разберу случай, с которого всё началось лично для меня: абонент, который отказался платить за трафик, потому что «компьютер скачал сам».

Источник: habr.com

0 0 голоса
Рейтинг новости
1
0
Подписаться
Уведомить о
0 комментариев